— Вот, — рассуждал сам с собой Гаврош, — на что годны летние ночи. Овернец спит на улице в своей тележке, как у себя дома на постели. Тележку можно забрать с собой, — а овернца оставить здесь.
В голове Гавроша сверкнула блестящая мысль: «Тележка украсит нашу баррикаду».
Овернец храпел во всю силу своих легких. Гаврош потихоньку потянул тележку за задок, а овернца — за переднюю часть, то есть эа ноги, и через минуту овернец, даже не пошевельнувшийся во время этой операции, продолжал безмятежно спать уже прямо на мостовой. Таким образом, тележка освободилась.
Гаврош, привыкший ко всяким неожиданностям, всегда имел при себе запас всякой всячины. Он пошарил у себя в карманах, вытащил оттуда лоскуток бумажки, огрызок красного карандаша, взятый у какого-нибудь плотника, и написал на этом лоскутке:
«Твоя тележка получена. Гаврош».
Он сунул записку в карман плисового жилета сладко похрапывавшего овернца, потом подхватил тележку и пустился с нею вскачь по направлению к Рынку, с неописуемым грохотом толкая ее перед собой. Но именно этим он и навлек на себя опасность.
Возле королевского печатного двора был временно устроен военный пост, чего Гаврош не знал. Пост этот был занят национальными гвардейцами из окрестностей города. Внимание солдат было обострено; лежа на своих походных койках, они не раз уже приподнимали головы, прислушиваясь к тому, что происходило на улице.
Шум разбиваемых фонарей, пение во всю глотку — все это было нечто из ряда вон выходящее на этих глухих мирных улицах, обыватели которых любят ложиться спать почти с заходом солнца и рано тушат огни. В продолжение целого часа гамен производил в этом тихом околотке шум мухи, попавшейся в бутылку.
Сержант поста долго прислушивался и выжидал, что будет дальше. Это был человек положительный, никогда не делавший ничего зря. Но неистовый грохот тележки по мостовой истощил меру терпения сержанта и заставил его решиться произвести рекогносцировку.
— Тут, очевидно, их целая шайка! — пробормотал он себе под нос. Вообразив, что гидра анархии выползла из своего логовища и забралась в этот околоток, сержант, крадучись, вышел из поста на улицу.
Гаврош, уже выбиравшийся со своей тележкой с улицы Вьель-Гордиет, вдруг неожиданно очутился лицом к лицу с человеком, на котором красовались мундир, кивер с султаном и разного рода оружие.
Ввиду этого препятствия гамен невольно остановился.
— А, вот это кто! — проговорил он. — Здравствуйте, господин блюститель общественного порядка!
Гаврош никогда и ни перед чем не становился надолго в тупик.
— Куда тебя несет, дрянной мальчишка? — крикнул сержант.
— Гражданин, я еще не обругал вас, зачем же вы оскорбляете меня? — возразил Гаврош.
— Куда ты идешь, негодяй? — продолжал сержант.
— Сударь, вчера, быть может, вы и были умным человеком, но сегодня как будто вы на него не похожи…
— Я спрашиваю тебя, куда ты идешь, разбойник?
— Как вы это мило говорите! — воскликнул Гаврош. — Право, трудно поверить, что вам столько лет. Вам бы следовало продать каждый свой волосок по сто франков за штуку, тогда у вас сразу оказалось бы несколько сотен…
— Ты скажешь мне, наконец, куда идешь, мошенник?
— А это совсем уж некрасивое слово! — продолжал гамен. — Когда вам в следующий раз дадут соску, попросите сначала обтереть ваш рот…
Взбешенный сержант, приставив к груди мальчика штык, произнес зловещим шепотом:
— Я в последний раз спрашиваю: куда ты идешь, несчастное отродье?
— Ваше превосходительство, я еду за доктором для моей супруги: она собирается производить на свет такого же молодца, как вы…
— К оружию! — крикнул сержант, не помня себя от ярости. Люди мужественные часто спасаются посредством того же, что вовлекло их в опасность.
Гаврош сразу сообразил, что виновницей его неприятного положения была тележка, поэтому она же должна и выручить его.
В тот момент, когда сержант хотел приступить к «действию», тележка, превращенная в метательный снаряд и ловко пущенная гаменом, уже летела в храброго воина и ударила его прямо в живот, так что злополучный «блюститель общественного порядка» свалился в канаву, причем ружье его выстрелило в воздух само собой.
На крик сержанта из поста сразу выскочила целая толпа солдат. Выстрел ружья, разрядившегося во время падения сержанта в канаву, вызвал со стороны гвардейцев целый залп наудачу, а за ним и другой.
Эта стрельба в воздух продолжалась целых четверть часа и лишила немало стекол в окнах соседних домов.
Между тем Гаврош, бросивший свою тележку и улепетывавший во весь дух, успел уже пробежать несколько улиц и, едва переведя дух, присел наконец на тумбу, образующую угол улицы Красных Детей.
Стараясь отдышаться, он в то же время чутко прислушивался к каждому звуку.
Обернувшись в ту сторону, откуда доносилась ружейная стрельба, мальчик три раза подряд сделал туда левой рукой «нос», а правой ударил себя столько же раз по затылку. Это был любимый жест парижских гаменов, в котором сосредоточивалась вся их ирония и который, очевидно, очень устойчив, потому что существует уже полвека.
