Госпожа Гюшлу, очень похожая на свой портрет, написанный поэтом, с утра до вечера невозмутимо ходила мимо этих стихов. Две служанки, Матлота и Жиблота, известные только под этими именами 66 помогали г-же Гюшлу ставить на столы кувшинчики с красным скверным вином и всевозможную бурду, подававшуюся голодным посетителям в глиняных мисках. Матлота, жирная, круглая, рыжая и крикливая, в свое время любимая султанша покойного Гюшлу, была безобразнее любого мифологического чудовища, но так как служанке всегда подобает уступать первое место хозяйке, то она и была менее безобразна, чем г-жа Гюшлу. Жиблота, долговязая, тощая, с лимфатическим бледным лицом, с синевой под глазами и всегда опущенными ресницами, изнуренная, изнемогающая, если можно так выразиться – пораженная хронической усталостью, вставала первая, ложилась последняя, прислуживала всем, даже другой служанке, молча и кротко улыбаясь какой-то неопределенной, усталой, сонной улыбкой.
У входа в залу кабачка взгляд посетителя останавливали на себе строчки, написанные на дверях мелом рукой Курфейрака:
Коли можешь – угости, Коли смеешь – сам поешь.
Легль из Мо, как известно, обретался главным образом у Жоли. Он находил жилье, так же, как птица – на любой ветке. Друзья жили вместе, ели вместе, спали вместе. Все у них было общее, даже отчасти Мюдикетта. Эти своеобразные близнецы никогда не расставались. Утром 5 июня они отправились завтракать в «Коринф». Жоли был простужен и гнусавил от сильного насморка, насморк начинался и у Легля. Сюртук у Легля был поношенный, Жоли был одет хорошо.
Было около девяти часов утра, когда они толкнулись в двери «Коринфа».
Они поднялись на второй этаж.
Их встретили Матлота и Жиблота.
– Устриц, сыру и ветчины, – приказал Легль.
Они сели за стол.
В кабачке, кроме них, никого больше не было.
Жиблота, узнав Жоли и Легля, поставила бутылку вина на стол.
Только они принялись за устриц, как чья-то голова просунулась в люк и чей-то голос произнес:
– Шел мимо. Почувствовал на улице восхитительный запах сыра бри. Зашел.
То был Грантер.
Он взял табурет и сел за стол.
Жиблота, увидев Грантера, поставила на стол две бутылки вина.
Итого – три.
– Ты разве собираешься выпить обе бутылки? – спросил Грантера Легль.
– Тут все люди с умом, один ты недоумок, – ответил Грантер. – Где это видано, чтобы две бутылки удивили мужчину?
Друзья начали с еды, Грантер – с вина. Пол бутылки было живо опорожнено.
– Дыра у тебя в желудке, что ли? – спросил Легль.
– Дыра у тебя на локте, – отрезал Грантер и, допив стакан, прибавил:
– Да, да, Легль, орел надгробных речей, сюртук-то у тебя старехонек.
– Надеюсь, – сказал Легль. – Мы живем дружно – мой сюртук и я. Он принял форму моего тела, нигде не жмет, прилегает к моей нескладной фигуре, снисходительно относится к моим движениям; я его чувствую только потому, что мне в нем тепло. Старое платье – это старый друг.
– Вод это правда! – вступив в разговор, воскликнул Жоли. –Сдарый сюрдук
– все равдо, что сдарый друг.
– Особенно в устах человека с насморком, – согласился Грантер.
– Ты с бульвара, Грантер? – спросил Легль.
– Нет.
– А мы с Жоли видели начало шествия.
– Чудесдое зрелище! – заметил Жоли.
– А как спокойно на этой улице! – воскликнул Легль. – Кто бы подумал, что все в Париже вверх дном? Чувствуется и сейчас, что здесь когда-то были одни монастыри! Дю Брель и Соваль приводят их список и аббат Лебеф тоже. Они тут были повсюду. Все так и кишело обутыми, разутыми, бритыми, бородатыми, серыми, черными, белыми францисканцами Франциска Ассизского, францисканцами Франциска де Поля, капуцинами, кармелитами, малыми августинцами, большими августинцами, старыми августинцами… Их расплодилось видимо-невидимо.
– Не будем говорить о монахах, – прервал Грантер, – от этого хочется чесаться. Тут его вдруг как прорвало:
