Они пошли пешком - не очень было далеко, да и спешить теперь некуда. И это ощущение, что не нужно торопиться, что он все равно пришел - что бы то ни было, пришел! - такое странное оно было для Льва Ильича, так непонятно было, на чем оно основано: вот и дома у него нет, и ночевать сегодня где неизвестно. У Тани? А удобно ли, да еще в том доме... Но как-то все иначе тут было - идет себе с милой девушкой, за руку ее держит, она ему рада, болтает и то, что с ней происходит, то, о чем вчера ему рассказала, доверила, ее драма, решение, которое надо было принять - от него теперь чуть ли не вся ее жизнь зависела, станет совсем другой! И все это было так естественно: эти заботы, переживания, само собой разумеющиеся. Да и какое тут может быть решение - все ясно и спрашивать надо ли? Но важно было и спросить, и поговорить, а с кем еще, как не со священником решать такое - отца-матери у Тани давно не было, и, как вдруг выяснилось, у современной этой девчонки с модными глазами и в туфлях на платформе - совсем одинокой. Это одна внешность, а на самом деле все оказалось совсем другим. Так и этот гигантский город живет двумя жизнями - внешней, стоящей немного, только грохоту на весь мир, и - главной, на самом деле единственной, никому чужому неведомой. Может, она и осталась такой - та жизнь, как сто, двести лет назад?.. Это когда - при Екатерине, что ли? - усмехнулся Лев Ильич. Что ж тут осталось, кроме названий, да и они завтра позабудутся. И не завтра - сегодня забылись. И он попытался вспомнить названье улицы, по которой они так хорошо шли - Остоженка, а может, Пречистенка? Какая ж из них какая?.. Почему-то всегда он тут сбивался. И все-таки чего здесь было больше, - застряла у него в голове мысль, - внешнего, что все здесь затопило: машины, асфальт, люди, как придаток к этим машинам, позабывшие запах земли под асфальтом, где та, другая жизнь, существующая и там, под асфальтом? Что ж это за жизнь может быть под асфальтом, под катком, регулярно его приглаживающим уродливая, затоптанная, задыхающаяся и задохшаяся давным-давно? Это и не жизнь вовсе, а некое существование, какие-то жалкие функции, быть может, сохранившее его и противопоставлять нелепо гигантскому городу, который ведь не просто так вырос, стал из маленького большим, надстроил этажи, выковырял булыжник и залил все бетоном? Это произошло вдруг, однажды - подумаешь, пятьдесят лет! - так что то, что называлось той истинной, глубинной жизнью - она и приготовиться к своей тайной жизни не успела, ее залило, затопило - и она могла сохраниться только уродливым жалким анахронизмом, слезливым напоминанием о некоей древней романтической близости с живой природой... Ну да, подумал Лев Ильич, это верно, если говорить с точки зрения все того же асфальта или каблуков, весело по нему отщелкивающих, или с точки зрения катка - попробуй останови его, ляг на его дороге! Но разве тупая сила свидетельство истинности и жизни? А травинка, пробивающаяся сквозь трещины в асфальте - это чудо, реально существующее сегодня, когда для чудес нет ни места, ни времени, когда их смяло катком или столь же тупой иронией - не свидетельство?.. Вот мы и договорились, - подвел он итог, - асфальт или травинка, вот и решай, что главнее, что жизнь и чудо? Ага, подумал дальше Лев Ильич, став на мгновение травинкой, а не каблуком, щелкавшим по ней. Да, с точки зрения травинки, на много ли способен и чего там уж стоит ваш асфальт? Это пока вы тут щелкаете и шинами разбрызгиваете грязь, а когда приходит пора, а ведь она непременно все равно придет, когда вы роете яму, чтобы лечь в нее - каково вам оказаться там, в залитой водой глине? А травинка растет и в яме, и еще через месяц-два бугорок над ней зазеленеет - для травинки и ужаса здесь нет никакого. И он вспомнил вдруг таких разных людей, виденных им сегодня - их всех, так по-разному проявившихся возле той ямы: своих двоюродных сестер, даму в пенсне, Семена, тетю Раю, ЖЭКа, старика-еврея, шофера такси и наконец дядю Яшу, поплывшего в своем красном гробу... Ну конечно, остановил сам себя Лев Ильич, это так заманчиво - представить своего оппонента глупцом, чтоб доказать несомненность правоты собственной банальности: асфальт, каток - уж изначально самый тупой инструмент, и некая травинка - символ жизни, беззащитности. Ну а разве есть принципиальная разница - не количественная, конечно, меж катком, коль уж ты взялся противопоставлять травинке, и каким-нибудь раскошным автомобилем, электронной машиной, космическим аппаратом - разве он, каток, не выполняет своего назначения всего лишь столько же, или еще более того - безукоризненно: попробуй, повторил он понравившийся ему аргумент, ляг на его дороге! Вот потому я их и увидел рядом и совместил, что в ее беззащитности перед его тупым могуществом некая высшая сила и замысел. И он просчитал про себя двадцать веков, и еще сорок до того, и еще столько же. Он представил себе пору, когда на самой заре истории впервые показалась небольшая толпа полудиких пастухов, вышедших вслед за Авраамом из Месопотамии, из Харрана, путь их лежал через пустынные области в землю Ханаанскую. Он попытался припомнить, что было еще до того, а потом ринулся обратно сквозь тысячелетия и века и уже очутившись здесь, в гремящем, грохочущем, готовом все затопить городе, он и увидел все ту же травинку. Ему показалось, он услышал, как она дышит и толкается там, под его ногами, под толщей сотневекового асфальта - та самая травинка, что была посеяна Господом еще до того, как Он создал человека из праха, и уж, конечно, не человеку сделать что-то с Божьим созданием. Как и не тому, что сделано человеком, его ж и погубить. Он может стать Семеном, может даже управлять катком и не свернуть в сторону, если ты попадешься ему по пути, но даже и тогда он способен однажды открыть в себе то, что открылось ведь Льву Ильичу племяннику своего дяди и кровному единоплеменнику этого самого Семена. Вот оно, серное озеро, кипящее масло на сковородке: когда водитель катка - а кто из нас так или иначе не был тем водителем? - вдруг опомнится и прозреет, поймет несомненность травинки, которую всю жизнь давил, увидит ее рядом, в первом встретившемся ему человеке - вот в этой девчушке, что о чем-то спрашивает и спрашивает его и уже изумленно останавливается, не понимая его немоты...
