— Попробуйте изложить все связно и понятно. Я пока перекурю. Курите?
— Нет.
— Здоровье бережете. Это хорошо. О здоровье вам думать надо. Скажу, чтобы чаю занесли. Писать вам, похоже, долго придется…
Рихштейн поднялся, надел лежавшую на столе синюю фуражку, чтобы быть по форме, привычным жестом одернул серую суконную гимнастерку и вышел. Вскоре из-за фанерной перегородки ('фанера-лучший проводник звука') донесся его густой басок — с кем-то он там говорил. Неосторожно для представителя органов, подумал Виктор. А, впрочем, какая разница? Все равно не сбежать. На окне решетка, снаружи часовой, в коридоре тоже — заметил, когда вели. Черт, угораздило же попасть…
— Товарищ старший лейтенант, может, на него надавить? — сказал за стенкой тот, второй. — А то ж так и будет травить. И где он только наблатыкался…
— Нет, — отрезал Рихштейн, — трясти пусть следователи трясут, у них работа такая. А у нас с тобой, Фелюнин, пока за ним утром не приедут, задача выяснить, как он проник на охраняемый нами объект. Периметр проверил?
— Так точно. Все клянутся-божатся, муха не пролетела.
- 'Муха'… Эта муха по костюму третьего роста. Метр семьдесят шесть. И ничего, ни парашюта, не планера, ни хрена не обнаружили. Не съел же он их. Слушай, может он гипнотизер? Внушает охране и проходит?
— Может. Сергиенко показывает, он прямо из воздуха у него перед радиатором появился. Ладно, бензовоз медленно ехал, а то б вообще сидели тут с трупом.
— Нет. Что-то мне подсказывает, что он не гипнотизер. И зачем тогда ему этот бред нести? И бред складный какой-то, на противоречиях не ловится… Радисты-то наши что сказали про радио?
— Да сперва, знаете, не очень удивились. Сказали, пару лет назад товарищ Долгушин такую штуку в молодежном журнале описал. Фантастика ближнего прицела. Ну, раз так, то за два года ученые могли и сделать, писатели, они же от них и черпают… Да, а вот как крышечку-то открыли — аккуратненькая такая, на защелочке, понимаете, — так сразу за голову, и говорят, такого не может быть.
— В каком смысле не может?
— Нету в мире таких раций. Не бывает. Ни одной лампы, детальки вот такусенькие, экран, как зеркальце в бритвенном наборе, кнопки-пупырышки. Проводки на шасси — будто паутинки какие нарисованы. Полагают, что эта… как ее… кристаллическая электроника, вот.
— Что за электроника, где применяется?
— Неизведанная вещь, можно сказать. Детектировать сигнал можно, усиливать, опытами установлено. Лет десять назад думали, вообще радиолампу заменит, ан нет. Какой-то там у них теории не хватает, а по простому опыту тут не дойти, это ж не магнето…
— Понятно. Что еще установили?
— Волна, судя по антенне, сантиметровая. Километр действие, не больше. Или чтобы труба была специальная для связи, волновод называется.
— Маркировка какая-то есть? Чье изготовление?
— Надписи под лупой рассмотрели, все на русском, большая часть не понятные. На пластмассе сзади выгравировано — якобы Рижский завод, тыща девятьсот девяносто седьмой год выпуска. На некоторых детальках звездочки видать. Вроде как оборонзаказ.
— Рижский, он при буржуях ничего такого не делал, случаем?
— Да надписи-то хоть какие могли поставить. Рижский, хренижский…
— Вот ить хренотень, твою… И, главное, накануне прибытия ракетного истребителя. Говорят, тыщу километров даст, а то и тыщу сто.
'Кирдык', подумал Виктор, 'полный кирдык. Сто пудов не отмазаться, даже и с артефактами. А у старлея-то с бдительностью того… Жалко даже. Морду не бил, даже не орал. Вляпается когда-нибудь с утечкой инфы и расстреляют… Да что ж я, это ж точно, не случайно ж вечером в субботу… Блин, блин, как предупредить-то, как, как? А если, наоборот, не война? Если я действительно шухер подниму, и из-за меня-то и начнется? Это ж меня, как провокатора сюда, что ли? Черт, черт, не надо суетиться. Возьми себя в руки. Не надо мне играть по чьим-то планам, мне свой надо, для этой реальности… Судьба страны на кону, миллионов народу.'
— Неплохой 'Казбек' на этот раз в гарнизонный завезли, надо будет еще взять, — продолжал тем временем Рихштейн. — В общем, пошли, Фелюнин, на улицу, на свежем воздухе мозговать проще…
Голоса стихли, Виктор взял карандаш и послюнявил кончик. На пальцах остался грязно-синий след. Что писать-то? 'Я, Виктор Сергеевич Еремин, попал сюда случайно…'
Дверь скрипнула. Виктор повернул голову. В комнату осторожно вошел красноармеец с мосинским карабином и притворил за собой дверь. Невысокий, с рябым лицом после оспы — тот, что в коридоре стоял.
— Вы это… — начал он полушепотом, — бежать вам надо. Двиньте меня табуреткой, только не сильно, и через окно в конце коридора, потом к лесу, к Соловьям, там вас с собаками не сыщут.
— Никуда я не побегу, — с неожиданным для себя спокойствием произнес Виктор, — и табуреткой двигать не буду. Другие просьбы, пожелания будут?
— Да вы… Это не провокация, не при попытке к бегству… Камарин я, из раскулаченных… Родню сослали, меня в детдом… Советы, падлы, зубами бы грыз… да что вы, не тратьте время, давайте скорее. Ваши придут, зачесть не забудьте…
