Тем временем батарея переносит огонь на второй танк, неосторожно подставивший борт при попытке объезда воронки. Добивает осколочными. Лейтенант глядит во все глаза, сжимая кулаки, «так им, так, тварям!».
А затем открывает огонь третий танк, последний из оставшихся в строю. С первого выстрела пробивает бруствер одной из пушек.
— Смена позиции! Быстро! — орёт капитан.
Ещё одну пушку не успевают оттащить вниз по пригорку. Взрыв разбрасывает расчёт в разные стороны изломанными куклами.
— И что теперь? — спрашивает лейтенант уже на КП батареи капитана.
— Ничего, — мрачно отвечает комбат, никому не нравится терять своих людей. — Наша работа закончена, в лоб даже хором мы их не пробьём.
Капитан берётся за телефон, который ему подаёт связист. Докладывает комполка о результатах боя. Командиры выходят из блиндажа. Батарея, несмотря на потери, боевого духа не теряет, осторожно выводит оставшиеся пушки на резервные позиции.
— Зассал в одиночку атаковать, — злорадно говорит лейтенант, когда они выползают обратно на пригорок понаблюдать за немцами. Уцелевший танк отъехал назад, танкисты цепляют за трос один из подбитых.
— Подожди ещё не то будет, — голос капитана по степени злорадства не уступает лейтенантскому.
— А что будет?
Капитан ответить не успевает. Раздаётся очень знакомый и очень радующий в такой момент свист. На суетящихся вокруг подбитых машин немцев обрушиваются мины. Очень густо.
— Надо был сразу… — досадует лейтенант.
— А толку-то? Тут только прямое попадание может какой-то урон нанести, — глядя в бинокль, капитан думает вслух. — Вряд ли у них верхнее бронирование настолько мощное. Но попасть миной в танк? Только если сильно повезёт.
3 февраля, вторник, время 11:40.
Восточная часть Варшавы, бронепоезд «Геката».
— Константин Константинычу жарко приходится…
— Что случилось? — Богданов слегка настораживается.
— То, что я давно жду. Немцы выбросили козырную карту. Новые танки появились. ТТХ пока неизвестно, но 76-миллиметровые пушки их даже в борт не берут. Только если залпом и в одно место…
«Тигры», — хмыкает мой подселенец. — Тебе они раньше достались.
— Предполагаю, что движки у них бензиновые, значит, огня боятся.
— Почему так думаете? — влезает в разговор Блохин.
— Да они все бензиновые. Не знаю, почему. Вроде дизельные удобнее для танков… ладно, давай думать.
Первым делом надо выяснить, что с моим давним заказом на зажигательные снаряды. К сорокопяткам и дивизионной артиллерии. Именно на этот случай и давал такой задание. Брать калибром и бронебойными, по-настоящему бронебойными, снарядами — не вариант. Полевая пушка большого калибра, хм-м, а ведь в городских условиях можно использовать. Но это в городских, в полевых условиях это крупная и малоподвижная мишень. Лакомая цель для авиации и для кого угодно. Большую пушку можно и маленькой уничтожить.
— Так, у тебя есть ТТХ немецких Штугов?
— Под рукой нет…
Пришлось искать. Данные получил из Минска только после обеда. Сидим с Богдановым и Блохиным, изучаем.
— Есть вероятность, что кумулятивные трофейные снаряды Штугов пробьют борт нового танка. Но надо проверять.
— Надо. Первым делом инструкцию Рокоссовскому. Если есть хотя бы один, пусть подбитый, танк, то пусть и проверит.
— Семён Васильевич, рой землю, где и как хочешь, но про этот танк найди всё, — вот и для полковника Блохина дельце обнаруживается.
5 февраля, четверг, время 10:05.
Варшава, Замковая площадь.
— Ты пойми, Шиманский, пока вы будете хернёй заниматься и нос свой шляхетский к небу задирать вместо того, чтобы делом заниматься, от ваших войск к концу войны останется вот это.
Полковник слегка морщится на мой кукиш. Но возразить нечем. Только что разошлись по своим делам его офицеры, которым сказал своё веское маршальское слово.
— Двенадцать тысяч потерь это много, панове офицеры. Генерал Голубев занял не меньше, чем вы, но убитыми и ранеными у него всего полторы тысячи. За это лично вам надо сказать «спасибо», когда вы отказались работать с моими людьми. Я про корректировщиков огня, если вы не поняли.
— Своего сына Бориса я вам теперь точно никогда не дам…
Панове офицеры запереглядывались. Они не знали? Ухмыляюсь.
— Своих у вас нет. Как дальше воевать будете? Я скажу честно: лично мне похрену, сколько вас поляжет в боях. Я — русский маршал и моя забота — русские солдаты, а не польские. Польские солдаты и их потери это ваша забота.
Подержал паузу и отпустил. Теперь разговариваю с командующим польским корпусом.
— А не может ли пан маршал организовать обучение корректировщиков огня?
— Пан маршал может, — пожимаю плечами. — Только время обучения примерно месяц. Ну, пусть в ускоренном варианте сократим до двух недель. Шиманский, ты уверен, что немцы не уберутся из Польши за это время? Я вот думаю, что ни одного солдата вермахта в Польше к тому времени просто не останется.
Полковник задумывается.
— А почему, пан маршал забрал у нас всех пленных немцев?
— У тебя есть, чем их кормить? Содержать их где будешь? К тому же вы слишком жестоко с ними обращаетесь в нарушение всех конвенций.
— Пану маршалу жалко этих адольфов?
