Зибель только загадочно усмехнулся. Ему и правда было виднее. Как офицер Секретной службы ОКС и к тому же доктор психологии и лингвистики Исследовательского корпуса, он занимался проблемой фаата ровно столько лет, сколько Коркоран прожил на свете. Он знал о них все, что удалось извлечь из сообщений Литвина и изучения останков звездолета, из допросов Йо и анатомирования трупов, тех немногих тел, что не были размазаны по переборкам во время катастрофы в Антарктиде. Он даже знал язык фаата и говорил на нем не хуже Коркорана — конечно, если не считать ментальной составляющей. Телепатией Зибель как будто не владел. Хотя, если быть совсем уж честным, Коркоран уверен в этом не был.
— Что тебе снилось, кроме города и гибнущих людей?
— Вера, — ответил он с улыбкой и посмотрел на фотографию. — Вера и мои девчушки. Солнечный день, лесная дорога и глайдер, в котором мы едем. Вера в чем-то сиреневом, под цвет глаз, Любочка и Надюша — в желтых платьицах, словно пара одуванчиков… Но это к делу не относится, Клаус. Это мое.
— Все здесь твое, и все относится к делу, — проворчал Зибель, тоже глядя на снимок. — Сны, что приходят от предков-фаата, — ценная информация, а личное… ну, то, что ты считаешь личным… это признак твоей стабильности. Психической стабильности, я хочу сказать. Любовь к жене и детям, к матери, чувство благодарности и дружбы… — Он поднял лицо к портрету Литвина. — У тебя нормальные сны и нормальные реакции, Пол. Гмм… человеческие, не такие, как у фаата.
Улыбка Коркорана слегка поблекла.
— Спасибо, Клаус, ты меня успокоил — выходит, я все-таки не монстр. Кстати, к тебе я тоже испытываю чувства благодарности и дружбы.
— Айт т'теси, — произнес Зибель на языке фаата. — Я рад.
— Аа-а! Ааа-а!
— Тужься, милая, тужься… вот так… уже головка показалась…
— Ааа-аа!
— Кажется, обойдемся без кесарева, доктор Штрауб.
— Да, доктор Громов. Она худощава, но сложение крепкое. Все же офицер-десантник Космофлота… Сестра, еще салфеток! Сюда и сюда! Сюда, я сказал!
— Аааа!
— Сестра, что у вас руки трясутся? Не видели, как женщины рожают?
— Так — не видела, доктор Штрауб! Чтобы не в воду, не в комплексе КР, без инъекций сталумина, без обезболивания, без…
— Сестра, заткнитесь!
— Ну-ну, Штрауб… Моника права, так уже лет семьдесят не рожают. Если только в Китае или Индии…
— Громов, вы тоже заткнитесь. Вы что же, знаете, как повлияет на младенца сталумин или обезболивающее? На
— Нормальный парень, по всем показателям внутриутробного исследования.
— Лет через двадцать увидим, нормальный он или нет, коллега. Тужься, милая… немного уже осталось…
— Аа-ааа! Аааа!
— Так, так… еще чуть-чуть… Великолепно! Выскочил, как пробка из бутылки шампанского!
— А-ахх…
— Сестра… Моника, вам говорю!.. Обработайте пуповину, послед на анализ! Громов, вколите ей успокоительного, пусть поспит. Жанна, обмойте ребенка и на весы!
— Н-не надо, доктор… н-не хочу спать… сыночка… дайте м-моего сыночка… а-ахх…
— Ты с ним еще наиграешься, красавица. Спи! Вот так… Жанна, вес!
— Четыре двести, доктор Штрауб. Чудный малыш! Смотрите, улыбается!
— Ну-ну, без сантиментов! Дайте-ка я на него взгляну… Вроде бы самый обычный ребенок… Как вы считаете, доктор Громов?
— Две руки, две ноги, пять пальцев, одна голова и… хмм… все остальное, что мальчику положено… Явно не урод. Я бы даже сказал, симпатичный. Глаза серые, мамины. По-моему, тут от фаата ничего.
— А вы их видели, этих фаата?
— Видел, доктор Штрауб. Трупы — на снимках, а живых — в трансляции с кораблей Тимохина. Глаза у них совсем другие, радужка серебристая и заполняет глазное яблоко, волосы темные и…
— Ну, о волосах тут рано говорить. Внешне все в порядке, но я бы взглянул на внутренние органы.
— Проведем интроспекцию?
— Да, не помешает. Жанна, несите его к установке. Еще один момент, коллеги… сестры и вы, доктор Громов… Напоминаю о подписке, которую дали мы четверо, и о том, что мы не просто медики, а служащие ОКС. Сегодня мы приняли роды у лейтенанта Абигайль Макнил. Отец ребенка — лейтенант Рихард Коркоран, ныне покойный. Это все, что нам надо знать.
— Солнышко мое, родной мой, маленький… — Чмок, чмок, чмок. — Проголодался…
— Поддерживай ему головку, Эби. У тебя хорошее молоко, высокой жирности. Он быстро наедается.
— Да, сестра Жанна. Он прелесть, верно?
— Конечно, девочка, конечно. Чудный малыш! Я знаю, что говорю. У меня трое… трое сыновей и две внучки от старшего.
— И где они?
— Средний служит на «Барракуде», младший — на «Орионе», а старший не пошел в Космофлот. Он художник. Был художником…
— Почему был, сестра Жанна?
— Он погиб, Эби. Недавно… Сам погиб, и его жена, и мои маленькие внучки… прими, Господь, их невинные души… Все погибли, Эби, когда над Льежем взорвался аппарат фаата..
