И только тогда, когда летчик выключил моторы, мы сразу же почувствовали, что находимся в условиях вражеского тыла, на боевом партизанском аэродроме. Мы еще не успели покинуть самолет, как к нему потянулись носилки с ранеными. А скрип подвод не прекращался: на подходе были новые раненые и больные. Вот они приблизились уже к самолету. Слышны стоны, причитания матерей, плач детей. Да, тут было народу не на один самолет.
В довершение всего, среди этого хаоса криков и стоков я услышал знакомый, зовущий меня голос. Наклоняюсь над носилками и вижу побелевшее лицо Казимира Ивановича Плохого.
- Ранен я... Тяжело... В живот... Может, в последний раз видимся, - с трудом шептал он. - Трудно у нас было... Рева спас положение. Рева... - И тут же добавил: - Рева и наш комиссар Богатырь...
Речь Плохого была бессвязна и непоследовательна, но мне было ясно, что у нас случилась какая-то беда. Я еще пытался что-то уточнить, как-то успокоить Плохого. Но пилот уже торопил с отлетом, и я, пожав руку Казимиру Ивановичу, уступил место очередным носилкам с ранеными.
Так мы сразу же окунулись в партизанскую действительность, где слова «вдруг» и «неожиданно» приобретают свой, жизненно прямой и чаще всего тревожный смысл.
Спешу в свой штаб. Здесь погром. Хотя ни один снаряд в здание не попал, но взрывы были поблизости. Из рам выбиты все стекла.
Чтобы создать впечатление, что мы намерены и дальше здесь оставаться, снова обживаем покинутый дом. Партизаны откуда-то приволокли застекленные рамы. Правда, они оказались намного шире и длиннее оконных проемов, но наших мастеров это не смутило - просто прибили гвоздями новые рамы изнутри к бревенчатым стенам.
Штаб снова ожил. Перечитываю свои записи, сделанные в Москве. С волнением готовлюсь к беседе с товарищами. Сегодня сюда съедутся командиры, комиссары, начальники штабов, секретари партийных организаций отрядов. Послушаю о том, как они тут воевали, расскажу все, что видел и слышал в столице.
В самой большой комнате, где должен проходить наш сбор, Илья Иванович Бородачев укрепляет на стене привезенную мной из Москвы новую военную карту.
Вчера, как только я приехал с аэродрома, у нас с Бородачевым состоялся не совсем приятный разговор. Еще по пути мне стало известно, что во время боя штаб объединения покинул село.
У Бородачева один довод: он не имел права рисковать штабом. Никак Илья Иванович не привыкнет к нашим условиям. Все мерит на армейскую мерку. Штаб должен располагаться там, откуда он может надежно и сравнительно безопасно руководить войсками. А нас сама обстановка вынуждает держать штаб ближе к отрядам. Приходится учитывать и несовершенную связь - только конные и пешие посыльные - и то, что мы вынуждены без конца маневрировать силами. Нужно учитывать и моральную сторону - партизаны увереннее чувствуют себя, когда знают, что штаб поблизости.
В конце концов начальник штаба признал свою ошибку. Но я видел, как огорчило его мое недовольство. Для дисциплинированного, честного солдата долг превыше всего. А тут вдруг он поступил не так, как от него требовалось. Он и сейчас еще переживает свой промах. И мне по-человечески жалко его.
В комнату входят Богатырь, Рева и другие командиры и политработники. Не заметив меня, они сразу устремляются к карте. Рева горящим взглядом окидывает синюю полоску Днепра. Днепр и на карте широк. Множество больших и малых рек впадает в него. И местами карта выглядит кружевом из голубых ниток. Я понимаю, почему Реву так приворожил Днепр. Не только потому, что это его родная река - он родился в Днепропетровске, - но еще и потому, что Павел единственный пока в соединении человек, уже знающий, где мы будем форсировать эту могучую украинскую реку.
Не отрывая взгляда от карты, Павел садится на край стола, вынимает из кармана кисет и не спеша, в глубоком раздумье набивает свою заветную трубку.
Павел выглядит щеголем. На нем костюм из английской шерсти и новые хромовые сапоги. Это мой подарок, который я привез из Москвы. Я счастлив, что обновка доставила ему радость.
Друзья увлеклись картой. Слышу недоуменные возгласы:
- Почему нет на карте Брянских лесов?
- Братцы, тут нет даже тех районов, в которых действуют наши отряды. Что бы это могло означать?
- Для чего нам такая карта?
- Чего ты пристал - почему да почему? Потому, что свои районы ты и без карты обязан знать досконально.
Эту ворчливую разноголосицу перекрывает звучный баритон Ивана Филипповича Федорова - командира Середино-Будского партизанского отряда:
- Ох и места же тут! Вот сюда бы, в Морочанский район, хлопцы, добраться. Тут можно без всякой тревоги перезимовать, хоть сто отрядов приводи.
Беру это на заметку. Надо после поговорить с Иваном Филипповичем. Вспоминаю, что до войны он долго работал в тех краях.
- Ты лучше покажи, где тут раки зимуют, - перебивает Федорова командир отряда Иванов. - Но ты мне объясни, для чего тут эту карту повесили? Может, мы туда и потопаем?
