Лиза смяла салфетку и засунула ее в сумочку. Их время, как они обе знали, почти подошло к концу.
– Думаю, мне надо бы ее прочитать.
Грейс никоим образом не дала понять, что это неплохая мысль.
– Если вам кажется, что она может вас заинтересовать, – тогда конечно, – сказала она. Потом повернулась к столу и начала выписывать Лизе счет.
– В следующий раз она мне поможет, – услышала Грейс голос Лизы.
И помимо своей воли Грейс улыбнулась. «Молодчина», – подумала она. Это указывало на то, что даже в теперешнем подавленном состоянии Лиза сможет тщательно продумать свое следующее посещение. Все с ней обойдется, решила Грейс. Теперь, даже став еще беднее, неся на себе более тяжкую ношу проблем, возможно, униженная мужем, сидевшим в набитом шедеврами искусства особняке на одной из красивейших (Грейс это точно знала) улиц города, – Лиза по-прежнему верила в будущее.
Когда ушла последняя пара, Грейс не знала, куда себя девать. Она не могла оставаться на работе, прислушиваясь, не зазвонит ли телефон, и одновременно пугаясь звонка, который так и не поступал. Не могла думать и о том, чтобы вернуться в Рирден. Идти тем же путем, что и утром, только в обратном направлении было и глупо, и страшно. Ей не хотелось ни начинать пересчитывать телевизионные фургончики, ни лицезреть бывших когда-то застенчивыми, а теперь обезумевших родителей школьников. И меньше всего ей хотелось слушать то, что готова была выплеснуть Салли Моррисон-Голден, особенно если это касалось Малаги Альвес.
Грейс понятия не имела, что произошло с этой женщиной, и с течением времени эта история интересовала ее все меньше. Бедная женщина по имени Малага – теперь уже мертвая – не имела с Грейс ничего общего. Тем не менее на горизонте уже показалась страшная грозовая туча, и она становилась все больше, плотнее и ужаснее с каждым прошедшим часом.
Но куда пропал Джонатан? Где находится и почему не дает знать, что жив и здоров? И как он посмел так безрассудно исчезнуть? Что она теперь ответит сыну на вопрос, где его отец, он сам-то об этом подумал? И что сказать своему отцу? И этой чертовой Еве, которой непременно нужно знать, сколько тарелок ставить на стол. Грейс не могла припомнить, когда она еще так злилась на Джонатана. И когда была так напугана.
Грейс вышла из своего кабинета в два часа и тут же попала под проливной дождь, о чем ее не предупредили ни «Нью-Йорк таймс», ни утреннее небо и никто из сегодняшних пациентов. Она плотнее закуталась в пальто и сразу поняла, что продолжает мерзнуть, да к тому же ткань успела изрядно намокнуть. Она упрямо врезалась в порывы ветра, ощущая, как он впивается в нее, и это чувство, как ни странно, не показалось таким уж омерзительным, так же, как струйки дождя на лице. У всех пешеходов были мокрые лица. «Мы все сейчас как будто горько рыдали», – вдруг пришло ей в голову. Грейс подняла замерзшую ладонь к лицу, чтобы стряхнуть капли дождя со щеки. Она не плакала. В эту минуту она просто была… немного не в себе. А это не преступление, и вообще-то, если честно, ее личное дело. И больше ничье.
Она пошла в направлении на юг по Лексингтон-авеню, прочь от школы Генри, мимо корейских бакалейных лавок, магазинчиков с журналами и закусочных, которых теперь осталось так мало и которые она очень любила. Такие не очень чистые забегаловки с высокими табуретами у барной стойки, невероятных размеров бургерами и мятными конфетками в круглой стеклянной банке возле кассы, где оплачиваются счета.
Сейчас все прохожие сражались с ветром. Две пожилые женщины вышли из одной такой забегаловки под вывеской «Нилс», вскрикнули от изумления и тут же нырнули назад в тепло, в бешеном темпе застегивая свои пальто. Именно сюда частенько ходила Грейс с Джонатаном, когда он еще жил при больнице. Ему досюда было недалеко, и в то же время закусочная находилась на достаточном расстоянии от его работы, чтобы не наткнуться здесь на коллег. Больше всего в меню ему нравились «бургеры по-русски».
В те времена, в те годы, когда Грейс пыталась забеременеть, она научилась прислушиваться к своему телу, к малейшему его писку и желанию. Нередко случалось так, что она буквально срывалась с места и мчалась сюда, чтобы поглотить гамбургер, как будто, удовлетворив такой каприз своего организма, теперь она обязательно забеременеет, или же ей удастся накормить оплодотворенную яйцеклетку так, что та немедленно приживется. Здесь подавали хорошо прожаренное мясо (для надежности), тут не было сыра (ведь никто не может поручиться за качество сыра). А зачем рисковать после стольких разочарований, ведь и без того она лишена многих радостных мелочей жизни, которые в один миг стали недоступны.
