— Что это значит? — спросил Гельмут, ничего не понимая.
— Это значит, что капитан Горст со своими людьми плывет уже в вашей лодке! Теперь поднимайте шум! Прежде чем датчане явятся сюда, лодка будет уже в открытом море.
— Капитан Горст был здесь?
— Среди врагов! — торжествующе докончил Арнульф. — Теперь донесите наместнику, что пруссаки в безопасности и что Арнульф Янсен помог им.
— Я — не предатель! — с холодным достоинством ответил Гельмут. — Но мне кажется, вы должны позаботиться о своей безопасности. Если узнают, что вы участвовали в этом деле, вашей свободе конец. Я буду молчать о нашей встрече, но берегитесь, чтобы ваше собственное упрямство не выдало вас. А теперь пропустите меня; мне необходимо посмотреть, что произошло с нашими слугами.
Янсен не сделал никакой попытки помешать ему. Через несколько шагов Гельмут обернулся еще раз.
— Там валяется ваше ружье, оно было лишним между нами. Прощайте!
Арнульф неподвижно смотрел ему вслед. Его глаза горели мрачным огнем; затем он медленно направился к тому месту, где лежало ружье, и поднял его.
— Верно, оно было лишним, — пробормотал он сквозь зубы. — Я так долго презирал Мансфельда как белоручку, а теперь… теперь я ненавижу его до глубины души! — судорожно сжав ружье, докончил он с дикой страстью.
Два дня неистовствовала буря. Высокие валы ходили по морю, непогода шумела и выла, разбиваясь о стены древнего замка.
В Мансфельде не было еще никаких известий о капитане Горсте и его людях, но по всем признакам смелое путешествие у сильно укрепленного берега увенчалось успехом, в противном случае Штрандгольм пришел бы в движение, а там все оставалось спокойно.
Ева пока оставалась в замке; она выпросила себе позволение побыть здесь еще несколько дней, а у наместника были свои причины разрешить своей воспитаннице постоянное общение с семьей Мансфельдов, с которой у него лично сложились неприязненные отношения. Маленькая Ева болтала охотно и много, и наместник побуждал ее выбалтывать все, когда она возвращалась домой. Правда, он сам часто бывал теперь в замке, но заходил только на половину графа Оденсборга и никогда не переступал порога старой баронессы; между тем он очень интересовался тем, что делалось в этой «цитадели мятежников».
Два дня спустя после стычки у Штрандгольма обе девушки сидели в комнате и слушали чтение доктора Лоренца, между тем как Отто у окна занимался старым оружием. Это была сабля. Юноша вынул ее из ножен и разглядывал клинок, не обращая ни малейшего внимания на чтение; но и девушки, по-видимому, не проявляли к нему особенного интереса, так что доктор вскоре закрыл книгу:
— Пожалуй, прекратим чтение на сегодня. Оно, как видно, вовсе не занимает вас.
— Да, доктор, — откровенно ответила Элеонора, — у вас неблагодарные слушатели. Да и кому придут теперь в голову стихи, как бы хороши они ни были!
— Никому! Теперь у нас совсем иное на уме! — воскликнул Отто.
Лоренц подошел к нему.
— Наверное! Что это за оружие выискали вы здесь?
Глаза у юноши заблестели, и он гордо выпрямился.
— Это сабля моего отца! Мое наследство.
Лоренц неодобрительно покачал головой.
— Не следовало бы доверять вам такое смертоносное оружие; при своей пылкости вы легко можете причинить несчастье. Эта сабля слишком тяжела для вас.
Это замечание кольнуло юного героя; он с силой взмахнул клинком по воздуху и, сделав несколько легких выпадов, спросил торжествующим тоном:
— Ну, как? Достаточно опасно?
— Милосердный Боже, вы хотите убить меня? — воскликнул старик, с ужасом отшатнувшись от него.
Однако Отто звонко расхохотался.
— Не бойтесь, это относится только к датчанам. Ведь надо изредка поупражняться, приготовиться к бою. Немцы подвигаются все ближе, они повели наступление по всей линии; послезавтра они могут уже быть здесь.
— Не торжествуйте слишком рано, — остановил его Лоренц. — Пока все это — только слухи. Верно лишь то, что датчане со вчерашнего дня начали выступать из всех наших деревень и собираться близ города. Наверное, там ожидается генеральное сражение.
Ева, молчавшая до сих пор, глубоко вздохнула при последних словах:
— Ах, Боже мой!
— К кому это относилось, Ева: к твоим землякам или, может быть, к их врагам? — полушутя спросила Элеонора.
— И к тем, и к другим! Я больше не знаю, на что я должна надеяться и чего желать.
— Да здесь не может быть никаких сомнений, фрейлейн Ева, — вмешался Отто. — Вы должны желать, чтобы Фриц явился сюда как победитель, все опрокидывая на своем пути, что, впрочем, он и так сделает при всех обстоятельствах. Да, мы с вами оказали великую услугу прусской армии, сохранив ей этого капитана.
Молодая девушка, сморщив носик, сделала презрительную гримаску.
— Ну, если бы я не отослала своего опекуна и графа к пруду, вы, наверное, не сумели бы удержать их. Во лжи помочь мне вы не могли.
