— Гельмут, подумай: ведь этот час разлучает нас навсегда! Ты был моим сыном, хотя нас и не соединяли кровные узы; неужели я действительно должен навсегда потерять тебя?
— Тебе не следовало привозить меня сюда, — тихо сказал Гельмут. — Во всяком случае, не теперь, когда моя родина хочет освободиться от вас, когда идет кровавая борьба за ее освобождение. Твое воспитание не выдержало испытания; немецкая кровь забушевала во мне и потребовала отмщения за долгий плен. Я больше не могу и не хочу забывать, что я — сын Мансфельда и что я должен вступить в управление наследством своего отца.
Граф опустил руку и отступил; его лицо приняло холодное выражение, и он сурово произнес:
— Тогда между нами все кончено!
— Ты идешь? — воскликнул молодой человек. — Ни слова на прощанье? Ни малейшего знака примирения?
— К чему? Ведь у тебя свое отечество, ради которого ты жертвуешь мной, а я возвращаюсь в свое.
В его словах звучала неизъяснимая горечь, и все-таки Гельмут чувствовал, как дорог был он этому человеку, который любил только его одного, хотя и на свой лад.
— Отец! Отец мой! — простонал он.
Оденсборг взглянул на него, увидел две горькие слезы, катившиеся из его голубых глаз, с мольбой устремленных на него, и почувствовал, что самообладание вот-вот покинет его.
— Прощай! — промолвил он с невыразимым страданием, направляясь к выходу.
Гельмут хотел было броситься за ним, но внезапно остановился. Выбор он сделал, теперь предстояло довести дело до конца, хотя бы такой ценой!
Приказ барона был выполнен в точности. Граф Оденсборг с наместником и двумя слугами беспрепятственно покинул замок. Для них открыли маленькую боковую калитку, которая, однако, сейчас же закрылась за ними, так как необходимо было соблюдать все предосторожности.
Через некоторое время в замок явился Арнульф Янсен, стал искать барона и, наконец, встретился с ним на лестнице.
— Граф и наместник уехали, — отрывисто доложил он.
Гельмут был еще бледен, но серьезен и спокоен. О том, как трудно давалось ему это спокойствие, свидетельствовал его дрожащий голос, когда он произнес:
— Я знаю!
— Калитку я приказал завалить, — продолжал Арнульф, — потому, что они приближаются!
— Датчане? Уже?
— Да, они идут по большой дороге и через четверть часа могут быть здесь.
— Много их? — спросил Гельмут, входя с ним в зал, где в это время никого не было.
— Их больше, чем мы предполагали. За туманом нельзя хорошенько различить, но, пожалуй, более двухсот человек.
Гельмута, похоже, поразило это известие, которого он не ожидал.
— Так много? — пробормотал он. — На столько я не рассчитывал.
— Я также; они, вероятно, смотрят на это очень серьезно и сразу высылают против нас половину полка.
— Бой будет жарче, чем мы полагали.
— Все равно будем драться, чего бы нам это ни стоило!
— Из-за меня опять прольется кровь! — мрачно сказал Арнульф.
— Оставьте теперь это, — попытался, было, Гельмут перевести разговор, но Янсен упрямо покачал головой.
— Вы это можете оставить, но не я. Вы не представляете себе, как это гнетет и мучает меня. Если мы погибнем под их численностью…
— Мы не погибнем. Немецкие войска уже в пути, а до тех пор мы удержим замок.
Арнульф Янсен ответил не сразу; он, очевидно, боролся с собой.
— Господин барон, — начал он наконец, не поднимая на Мансфельда глаз, — вы спасли мне сегодня жизнь и свободу.
— А вы согласились бы лучше поплатиться и жизнью, и свободой, чем быть обязанным ими мне?
— Может быть, но это нисколько не облегчает моего долга вам.
— Арнульф, вы ненавидите меня!
Янсен молчал, но мрачное выражение его лица говорило за него.
— И теперь также? — с упреком в голосе спросил молодой барон.
Арнульф медленно поднял на Мансфельда свой взор, пылавший прежней яростью.
— Я не могу отрицать это, барон фон Мансфельд. Да, я горячо ненавидел вас как изменника, предавшего свою родину, как человека безвольного, делающего все по указке другого. С сегодняшнего дня я знаю, что вы — мужчина; но другие глаза видели глубже, чем я, и они были правы. Теперь у вас есть родина и… невеста, так перенести мою ненависть для вас не составит труда!
Глубокое страдание, скрывавшееся в этих словах, лишало их враждебного тона, и Гельмут знал, что далеко не мелочные и не низменные побуждения владели Янсеном.
— Арнульф, — серьезно ответил он, — впереди бой, в котором один из нас может погибнуть. Поэтому нам следовало бы раньше заключить мир.
Арнульф провел рукою по лбу, словно отгоняя от себя тяжелые думы; видно было, каких непомерных усилий стоило ему протянуть противнику руку, но в конце концов он пересилил себя.
— Без вас я стоял бы теперь пред военным судом и ждал бы расстрела. Теперь будь что будет, но я свободен! Благодарю вас!
Гельмут крепко пожал протянутую ему руку.
— Старую ненависть мы похороним, а остальное предоставим будущему.
Они оба не заметили стоявшей в дверях Элеоноры; при последних словах она вошла в комнату и воскликнула:
— Наконец-то, Арнульф, вы вымолвили слово благодарности.
Янсен обернулся, загадочно и мрачно взглянув на нее. Тяжелый вздох вырвался из его груди.
