К ночи дом Волчегорских переполнился соседями, как кадка солёными груздями в грибной год. Не беда, что половые доски разбухли от сырости, а в оконцах выбиты стёкла, главное, что цела крыша над головой да на костре сварен полный котёл горячей похлёбки. По рукам пустили каравай хлеба, на стол поставили блюдо квашеной капусты с клюквой, прочли молитву, и жизнь показалась чуть-чуть краше. После ужина стали готовиться ко сну — силы были на исходе. На печь, ещё мокрую понизу, натаскали ребятишек, что помладше да потоньше косточкой. Младенцев баюкали мамки. Мужики притыкались, где могли: кто на полу, кто в сенях, кто на ступеньках в подклети. Сюда же соседская девчонка Матрёша притащила в подоле поросёнка. Цокая копытцами, он бегал от человека к человеку и совал в лицо спящим мокрое рыльце. За бессонной ночью и разбором завалов народ устал так, что сморило всех намертво.
Даже груднички притихли. Ну, да им проще жить — пропитание завсегда рядом. Сами хозяева ушли спать на чердак, чтобы не смущать постояльцев. Сыновья завалились рядком на половиках, а Маркел с Наташей ушли в кладовую, наполненную осенним холодом. От подвешенных под потолком банных веников растекался тонкий берёзовый дух. На полу, у стены, стояло корыто с сушёными яблоками. В бочке под гнётом томилась пареная брусника.
«Господь свидетель, я изо всех сил пытался спасти князя, — думал Маркел, лёжа на сеннике. — Но сделал бы я это, зная наперёд, что он Натальюшкин покуситель? Смог бы оттолкнуть его руку и смотреть, как он тонет?»
Мучавший его вопрос не давал смежить веки. Маркел тяжко заворочался, застонал, сызнова прокручивая в голове тягость прошедшего дня. Одна подробность цеплялась за другую, и начинало казаться, что поступи он умнее — и всё вышло бы лучше, легче, правильнее. И больше людей мог бы спасти, и Щепкин-Разуваев остался бы жить. На воспоминании о князе мысль спотыкалась, возвращаясь к началу.
— Не спишь? — одними губами шепнула Наташа. — Мне тоже неможется. Всё про князя думаю. Скоро голова лопнет. Должна бы радоваться, что теперь меня некому изловить да в острог отправить, а не могу. И знаешь, Маркелушка, ведь он не погубитель, а благодетель! — Жена приподнялась на локте и уткнулась ему в бороду, щекоча дыханием.
— Как так, голубка? Не пойму я, о чём ты толкуешь?
— А так! Не пожелай он меня тогда, разве я бросилась бы бежать без памяти? Представляла бы пьесы в театре, пела, плясала, пока не вошла в возраст. Далее меня, как всех актёрок, графиня замуж выдала бы за какого-нибудь дворового или продала. И никогда бы я тебя не узнала, и не было бы у нас трёх сынов — трёх ясных солнышек, а ты, Маркелушка, на другой бы женился. Как подумаю, что Егору могла достаться злая мачеха, так сердце заходится.
Слёзы закапали Маркелу на щёки, и он не понял, Наташа ли плачет либо он. Хорошо, что в темноте не видно. Он погладил её по плечу, по голове. Задержался пальцами у пряди волос над ухом, что были тоньше шёлковых нитей.
А ведь если задуматься, то Наташа права. И получалось, что надобно не хулить князя, а помолиться за его грешную душу, тем паче что именно он, сам того не ведая, свёл их с Наташей. Да ещё, пожалуй, блаженная Ксения. Ведь он во рву её спасать кинулся, в красной юбке и зелёной кофте. А вместо неё увидел Натальюшку.
Завздыхав, Маркел сел, обхватил голову руками и крепко зажмурился от разрывающих душу дум. Дорожки к счастью бывают ох какие каменистые, все ноженьки изранишь, пока доберёшься. Главное — не ошибиться на перепутье, не струсить, повернуть в верную сторону. Только поди знай, какая из сторон верная?..
Четвёрка вороных с трудом волокла карету по непролазной грязи. После потопа прошёл месяц, а канавы ещё полны мутной водой, которая захлёстывала на проезжую дорогу и растекалась лужами. Колыхались красные султаны над ушами лошадей, тренькали бубенцы на сбруе. Забрызганный грязью форейтор, погоняя переднюю пару, охрип от крика. То и дело кучеру приходилось останавливаться, и тогда с запяток соскакивали два дюжих лакея в некогда белых перчатках и оттаскивали с дороги брёвна и мусор.
На Петербургскую сторону к бедному люду такие гости наезжали редко, поэтому на карету смотрели разинув рот, как на диковинку. У церкви Апостола Матфея карета остановилась, и один из лакеев взбежал на паперть. Глаз у него оказался алмазом, потому что он безошибочно определил большака ватаги нищих Фиму Корытова и направился прямо к нему:
— Говорят, у вас тут блаженная Ксения обитает. Та, чья молитва до Бога доходит. Скажешь, где найти, — получишь копейку.
Для порядка Фима лихорадочно забился, затряс головой, а потом сурово отрезал:
— Пятак.
— Ну ты и жмот, — возмутился лакей, — да за такую ерундовину и полушки[30] много! — но пятак дал, вытащив его из огромного кармана ливреи.
Фима задумчиво поколупал монету грязным пальцем, зачем-то понюхал, а потом кивнул головой в сторону Сытнинской площади:
— Туда побрела. Загляни к ложечнику Ваньке, мабудь, она там. Ванька больно ловко на ложках стучит, около него всегда много народу трётся. Мимо и захочешь — не пройдёшь.
