— А я вот теперь и не знаю: ехать мне, нет? — задумчиво, точно разговаривая сам с собой, огорошил Нилыч. — Засомневался я…, надо ли под старость куда-то ехать, людей смешить…
Виталий чувствовал, что старший Саамов ищет поддержки или сочувствия. Ему нужен собеседник. Видимо тяжело далась ему вся эта затея. Устал, поубавился пыл, появилась растерянность….
— И сколько же лет Вы не были дома!?… — вдруг спросил Виталий, хотя прекрасно понимал, что сильно рискует.
Олег Нилович быстро взглянул на собеседника и точно навалился всем телом.
«Вот так взгляд!.. — внутри Виталия все разом сжалось. — Он же им свалить может!.. Вот тебе и старик!» И уже пожалел, что спросил. А Нилыч продолжал смотреть, не мигая, прямо в глаза. В этом взгляде было столько силы и… боли, ненависти и… жалости, что Виталий почувствовал как непривычно, давно забыто краснеет, наливается огнем. С трудом он удержал этот взгляд.
— Сам догадался? — после затянувшейся паузы выговорил, наконец, Нилыч.
— По моим прикидкам, лет двадцать пять — тридцать, — продолжал рисковать дальше Виталий.
— Да нет, журналист, — не отводя своего давящего взгляда, с напряжением в голосе произнес Саамов старший, — все полста наберутся.
— Пятьдесят!!!.. Это невероятно!.. Невероятно!..
Виталий действительно не ожидал, не думал, что такие цифры вообще бывают, когда речь идет о плене или депортации, что он и предполагал изначально….
— Пятьдесят лет — это же… целая жизнь! Невероятно!
— Вероятно, журналист, вероятно. — Нилыч вдруг обмяк, отвел глаза и словно после дальней дороги устало опустился на стул. — Если я, вот он, здесь, значит, вероятно.
— Ну, Олег Нилович…, что называется, наповал Вы меня!.. Полный абзац!..
«Вот это тема!.. Вот о чем надо писать!..» — между тем носилось у него в голове.
— Ладно, журналист, доставай, чем грозился.
Виталий кинулся к холодильнику, достал «Распутина», на ходу свернул колпачок и тут же торопливо разлил по стаканам:
— За встречу и Вашу удачу, Олег Нилович!.. — возбужденно произнес он, усаживаясь напротив.
Со стороны могло показаться, что это у самого Виталия какой-то личный праздник или внезапная удача, настолько он светился радостью.
— Погоди, не гони…. Время терпит…, — Нилыч поднял свой стакан и долго смотрел на содержимое. — Да, я пятьдесят лет не был дома, — проговорил он… стакану, — ни каких известий, ни о родных, ни о близких…. — он опять замолчал и лишь через длительную паузу закончил: — Я пью за всех вас…, — проговорил он в даль десятилетий, — кто жив — за здоровье, а умер — земля пухом!..
Оба выпили и потянулись за закуской.
— Лет тридцать не пил. Как усыновил Ефимкиных ребят, так и дал себе зарок — ни капли в рот… А там внуки пошли…
— Да-а, хороши у вас ребята! И Василий с Никитой, и внуки….
Нилыч вдруг поперхнулся, закашлялся и, успокоившись, перевел тему:
— Как нога, журналист?
— А вот, — Виталий вытащил из-под стола ноги и шутливо покрутил носками, — полюбуйтесь, правая покороче на пятнадцать миллиметров, но я стельку добавляю, да подошву наращиваю и ничего, почти не заметно, что прихрамываю. Добрым словом вспоминаю всех вас, спасибо!
— Да, как тогда Васька увидел зарево над зоной!?… А я не заметил.
— Вот и Вы из-за меня пострадали.
— Давно, еще в молодости как нацеплял на себя всяких царапин, да вот…, — Нилыч красноречиво развернул ладони кверху и внимательно посмотрел на них сам, — а так ничем особенно и не болел больше. Тогда и возникло такое чувство, будто кто взял меня за руку в то время, той далекой зимой… и повел за собой долгой и сложной дорогой аж прямо сюда, на Ямал.
И Олег Нилович уставился куда-то в стену своим незрячим взглядом и надолго затих. Его глаза смотрели в себя, в свое прошлое, в черные равнодушные стволы винтовок, в холодный огонь зимних зорь и сжигающее пекло пожаров, в грязь и боль….
Виталий боялся пошевелиться. Он будто знал, что сейчас видит Нилыч. Боялся нарушить его тяжелую, священную память. Разглядывал старшего Саамова украдкой, отмечая перемены, которые произошли с ним за два года. Теперь это был, пожалуй, старик. Хотя в осанке и движениях все еще чувствовалась сила и определенная ловкость, без которой в тундре нельзя. Без которой нельзя брать в руки аркан, топор или ружье и вообще подходить к оленям. Старость была в его глазах. Старость и огромная усталость.
— Много я потерял хороших людей, которые шли со мной рядом по этой долгой дороге!.. А я все живу и живу….
— Так еще внуков надо поднять, выучить, женить…, — тут же оживился и встрял Виталий.
— Внуков!?… — у Нилыча едва заметно затряслась нижняя губа.
— Ты помнишь, нет моего Андрейку!? — не скрывая печаль в голосе, спросил он.
— А как же!.. Как не помнить! — тотчас ответил Виталий, зная, что это был любимый его внук. — А что…, что с ним…, где он у вас?
Нилыч долго молчал, глядя на пустой стакан. Потом каким-то неживым голосом отчетливо, словно плохой диктор по приемнику ответил:
— В Афганистане остался мой мальчик… Сгорел в пехотной машине…
