Глядя в стальное зеркальце пуко, Оула смотрел и никак не мог увидеть в нем ни мать, ни Элли, ни кого-то из родных и близких. Почему-то все время лезли другие воспоминания, другие эпизоды из его уже теперешней, как он считал для себя, русской жизни. Он действительно давно стал русским…. Русским не только для окружающих, но и для самого себя…. Русским его сделали книги, язык, на котором он говорил вот уже пятьдесят лет, хотя прекрасно общался и на местном, понимал ханты и язык манси. Русским его сделали сами ненцы, среди которых он прожил почти всю свою жизнь. Они с первого дня видели в нем русского и никогда не сомневались в этом. К тому же он сам этого хотел.
Оула продолжал любоваться пуко. Он ласково поглаживал его лакированную рукоятку, проводил пальцем по гладкому лезвию, то вставлял его в ножны, то вынимал. Разглядывал знакомый и далекий рисунок на желтоватой коже….
«Насколько же он красив!» — думал Оула. Он и походил, и не походил на те ножи, что перебывали у него. И все же в нем было что-то не натуральное, искусственное, что-то не живое…. Холеная и безукоризненная форма. Что-то аристократическое чувствовалось в его силуэте. Чуточку вздернутый нос придавал ножу некую высокомерность. Идеально гладкая, медового цвета рукоятка из карельской березы холодила ладонь, капризничала, старалась выскользнуть из руки. Лезвие — зеркало. Оула медленно поворачивал и видел в нем фрагменты одежды, своего лица, потолка…. Прикоснулся ногтем, отточен на совесть.
«Что-то медицинское в нем…» — опять подумалось Оула. — «Как у Васьки все эти скальпели да зажимы, крючочки да лопаточки, и прочее, прочее…»
Глядя на нож, как ни старался Оула, как не напрягал изо всех сил свою память, не получалось вспомнить что-нибудь из своего далекого прошлого, не оживали в памяти те места, откуда забрел сюда и этот пуко.
Нет, этот нож сделан не для того, чтобы им работать, он — не помощник, его в тундру не возьмешь… Его вон… на гвоздь повесить и пусть себе висит.
Оторвавшись, наконец, от ножа Оула только сейчас заметил, что один на кухне. Встал, еще раз любовно погладил пуко и аккуратно положил его на край стола. Выключил газ, на котором давно парил чайник, и пошел за журналистом.
— Спасибо тебе, Виталий, — тихо проговорил Нилыч, кряхтя, присаживаясь рядом с ним на ступеньку крыльца. Он впервые назвал Виталия по имени.
— Тронул ты меня!.. Спасибо!.. Но я не могу его взять. Это не рабочий, а сувенирный нож. В тундре сувениры не терпят, как сказали бы ненцы, дорого их держать.
Виталий молчал. Ему было и обидно, что его добрый жест отвергли и в то же время приятно, что Нилыч перешел на имя. Это уже кое-что…, уже потепление….
— Я много лет наблюдаю за людьми, которые приезжают к нам сюда, — не торопясь, говорил Нилыч. — И все приезжают брать…. Брать нефть, газ, мясо, рыбу, шкуры, пушнину…, делать карьеру за счет тихого и покорного народа тундры. Иной проживет год-два на Севере и все вокруг будто его становится…. Еще больше тащить начинает.
— Вы это к чему, Олег Нилович?
— Да так… Вот ты подарил пуко, пусть передарил, не в этом дело, главное делал от души… Я это почувствовал. Мне никогда никто ничего не дарил. Кроме сыновей, конечно. Везут водку, да ерунду всякую бесполезную. Хотят дикарей в нас видеть. Некоторые прямо в слух об этом говорят. Чем старее чум, чем дырявее, тем для них экзотичнее. Тут же на камеры снимать начинают, жалеть и каждый что-нибудь да берет или просит на память. А в города приезжают обязательно рассказывают, что не иначе как в каменном веке побывали… Я не встречал ни одного человека, который с чем-то приезжал бы сюда, что-то привозил. А если и привозил на рубль, то увозил на десять…. Вот и тебе, журналист, что-то надо было от меня той зимой. Ведь не случайно ты оказался у Заячьей губы!?
— Уже не надо, — попытался обидеться Виталий.
— Не правда…. Надо. Другой раз не сказал бы, а сейчас пока еще «Григорий» во мне сидит, скажу:
— Не люблю я журналистов…, это так. И не потому, что всю жизнь скрывался, избегал разоблачения…, нет. А тогда, когда я впервые газету прочитал. И не какую-нибудь центральную, а местную…. Вот, наверно, с тех пор я и не понимаю вас, журналистов. — Нилыч разочарованно покачал головой. — Есть такая детская игра — «глухой телефон». Знаешь, нет!?
Виталий отрешенно кивнул.
— Вот и получается, как в той игре: чем больше исказишь суть первоначально сказанного, тем забавнее. Вы втянулись в эту игру, заигрались и перестали замечать разницу между истиной и вымыслом. И зачем не пойму!? Ради красного словца?… — не серьезно…. По указке сверху?… — подло…. Не знаю…, не знаю…
— Ну, а я то причем, — настороженно вскинул голову Виталий.
— Хочешь сказать, ты не такой?
Виталий порывисто встал и, не найдя слов от обиды и возмущения, развернулся, и ушел в дом, громко хлопнув дверью.
Оула растерянно улыбнулся. Накопившиеся за последние сутки неприятности, как лужи после дождя потихоньку уходили.
«Ладно, прости меня парень!.. — с запозданием про себя проговорил он. — Что поделаешь, раз попал в аккурат под мои сплошные неудачи.»
