Собравшись, Оула приоткрыл дверь к журналисту и нарочито громко прокашлялся….
— Виталий, — проговорил он с теплотой в голосе, — ты прости меня старика, я ведь без умысла…, ты вроде как… свой, мож, поэтому я и разговорился… Ну, бывай, журналист… — он закрыл дверь и быстро вышел из дома.
Виталий проснулся, едва ранний и шумный гость появился еще в сенях. Он лежал с закрытыми глазами и прощался с Олегом Ниловичем Саамовым, теперь, как ему казалось навсегда. На душе было пусто и горько оттого, что так нелепо произошло их знакомство, а вчера совсем неожиданно состоялась вот эта их вторая, какая-то нервная встреча, добавившая неприятный осадок. Теперь судя по тому, что принес гонец от Бабкина — все, больше они уже никогда не встретятся. Ну во всяком случае, если только совсем случайно…
Когда скрипнула дверь в его комнату, и Олег Нилович недвусмысленно прокашлялся, Виталий старательно изобразил мертвецки спавшего. Не хотелось прощаться. Тем не менее, услышанные слова приятно легли в груди и вытеснили горечь. Но вот хлопнула входная дверь, и Виталий почувствовал, что его маленькая, утлая лодчонка дрогнула и стала медленно отходить от берега. Он будто увидел себя в ней, без весла, без снаряжения…, а берег становился все дальше и дальше…
Отшвырнув одеяло, он как безумный бросился натягивать на себя одежду… Ворвавшись на кухню, сгреб в свою сумку все, что было на столе, и выбежал из гостиницы. Расстегнутый, расхристанный, с очумелыми глазами он несся, гремя дощатым настилом, на край поселка, туда, где на высоком шесте, вяло болтался от слабого ветра полунадутый, полосатый конус-«чулок» — непременный атрибут любого аэропорта.
Редкие прохожие задолго шарахались в сторону от несущегося безумца. Нилыча не было видно. Оставалось пробежать три дома и от них еще метров стопятьдесят — двести, когда Виталия накрыл быстро нарастающий, равнодушный вертолетный рокот. Оставался еще один дом, а там еще…, когда винтокрылое чудовище кокетливо-бравым юзом пошло на снижение. Выскочив за дворовые постройки последнего дома, Виталий отметил, что вертолет уже завис в метре над деревянной площадкой и норовит усесться.
Виталий бежал и видел, как из его пузатого брюха вышло несколько человек, как Нилыч, припав к самому уху летчика, в синей фуражке и голубенькой рубашке без рукавов, перекрикивая шум двигателя и винтов, долго объяснял что-то и как тот, наконец, кивнул, и оба они скрылись в черном проеме машины. А он все бежал и бежал. Уползла внутрь лесенка, плотно закрылась овальная дверь с круглым окном, быстро стал нарастать грохот, свист, вой, когда Виталий, наконец, вбежал на площадку и, пригибаясь от мощного воздушного потока, отчаянно замахал сумкой, которая к тому времени весила не менее двухпудовки. И… рев стал стихать. Отползла обратно дверь, и в проеме возник гневный летчик в голубенькой рубашке, он энергично вертел пальцем у виска, тужился, багровел, выкрикивая в страшном шуме явно что-то нецензурное сумасшедшему с сумкой. Рядом появился Нилыч, который опять приложился к уху летчика, что-то объясняя и показывая на Виталия. В результате чего появилась лесенка, и журналисту помогли забраться вовнутрь.
На ослабевших, ватных ногах, с сорванным дыханием Виталий перешагивал какие-то блестящие трубы, ожерелья коронок для буровых, узлы, ящики под грязным тентом, он еле пробрался на противоположную сторону и опустился на скамейку. Вертолет била крупная дрожь, он гремел железом, из которых состоял и чем был загружен, визжал, сипел, свистел, но самое удивительное — летел. Если не открывать глаза, то создавалось устойчивое впечатление, что ты едешь на телеге по грунтовой дороге или находишься внутри металлообрабатывающего станка. Запах мазута, керосина, нагретого железа, вой, тряска, толчки — всего здесь было вдоволь. Но стоило открыть глаза и выглянуть в круглое пучеглазое окно, как все эти ощущения и сравнения улетучивались напрочь — ты летел! А полет для человека — незабываемый детский сон…, осуществление вечной мечты…, это чуть, чуть ближе к небу…, а там!..
Придя в себя, Виталий огляделся. Помимо его, Нилыча и всякой всячины, загруженной в пузатое брюхо вертолета, были еще двое прокопченных до бронзового блеска мужичков. В промасленных спецовках они сидели за огромной желтой бочкой — топливным баком и пили, судя по глазам, жестам и закуске что-то алкогольное. «Надо же!» — Виталий сморщился, искренне удивляясь и сочувствуя этим неутомимым труженикам Севера.
Поймав на себе взгляд Нилыча, Виталий открыл было рот, намереваясь что-нибудь сказать в свое оправдание, но тот опередил. Скупо улыбнувшись, он одобрительно закивал головой, точно соглашаясь с тем, что хотел поведать журналист.
«Ладно, еще объяснимся,» — привыкая к грохоту, подумал Виталий и прилип к иллюминатору.
