— Как это глаз нет!? — все же спросил Оула продолжая заглядывать за очки Учителя. — Он же видит…
Учитель лишь пожал своими острыми плечами и даже не взглянул на Оула. А тот вдруг неожиданно для самого себя выпалил:
— Я — финн…, нет, я — саам…, — и посмотрел на Учителя, точно отвечая или оправдываясь за то, что не может всего понять.
Собеседник чуть вздрогнул, напрягся, бросил быстрые взгляды по сторонам и тихо, почти шепотом произнес:
— Ты, паренек, больше никому и никогда это не говори. Понял, нет?
Оула понял, и это не столько удивило его, сколько обидело. Значит и здесь, среди этих предельно униженных людей, ему нельзя 6ыть самим собой. И он с ожесточением захлопнул приоткрывшиеся, было створки своей «раковины».
От собеседника не скрылась реакция парня. Он положил свою почти невесомую руку ему на плечо и, слегка потормошив, добавил:
— Не стоит перед этими животными махать красной тряпкой…, — и улыбнулся, одарив Оула своим теплым взглядом.
После этого разговора Оула стал внимательнее присматриваться и к соседям по нарам, и к конвоирам. Глаза маленького охранника были неуловимы, трудно было их рассмотреть, как и говорил Учитель. А вот второго, Мартына, Оула рассматривал внимательно. Даже пришел к выводу, что тот совершенно случайный на этой службе человек, не плохой и не хороший, глаза которого чаще в тоске, если он не спал или не разговаривал с напарником. «Этот долго проживет и, скорее всего, довольно счастливо для себя» — рассуждал Оула, глядя, как тот поджаривает на печке очередные сухарики, уйдя в этот нехитрый процесс с головой, глуповато улыбаясь, забыв на время, где он и кто вокруг.
И вот он — момент истины настал.
Это случилось под вечер на запасных путях перед станцией Котлас, как потом выяснил для себя Оула.
Заключенные оживились, когда вагон, пересекая стрелку за стрелкой, начало бросать из стороны в сторону, что являлось явным признаком приближения к большому железнодорожному узлу. Состав забирал все левее и левее, пока не замедлил движение и совсем не остановился.
— Ну, что там?.. — услышал Оула нетерпеливые возгласы соседей, которые были адресованы к тем, кто находился ближе к маленьким оконцам.
— Здесь товарняк, ничего не видно, — отвечали у правых по направлению окон.
— Мать честная! — восклицали с противоположных сторон. — Равнина голимая. Ни деревца, ни кустика!
— А ну, хавки захлопнули, …мать вашу…! Еще услышу базар, оправки лишу!.. — проорал маленький охранник.
Обычно в день делались две плановых остановки. Приходилось терпеть, поскольку параши, как в стационарных тюремных камерах, не полагалось.
Проще было, как считало начальство, делать остановки. Состав, как правило, загоняли на зады какой-нибудь станции, оцепление брало его в плотное кольцо, и заключенных начинали попарно выводить из каждого вагона.
Так и в этом случае под Котласом. Состав загнали в тупик подальше от ненужных глаз. Из последнего вагона высыпало оцепление, весело и быстро окружили состав, взяли винтовки на изготовку.
Усталый паровоз, пофыркивая и выбрасывая из себя облака белого пара, отцепился и укатил по своим делам — заправиться углем и водой. Стало тихо. Солнце садилось за ровный, плоский горизонт остывшим и равнодушным. Вагончики, брошенные паровозом, будто взявшись за руки, стояли цепочкой грустные и печальные. Хотя внутри их и вокруг происходило бурное оживление. Вдоль состава бегали младшие офицеры, что-то кричали. Бренчали задвижки на дверях, скрипели, повизгивали колесики, откатывая их в сторону, из проемов появлялись трапики — по две-три сколоченных доски со ступеньками в виде прибитых поперечин.
— Первый вагон готов? — кричал молодой офицер, пробегая вдоль состава.
— Первый готов! — отвечала охрана вагона.
— Второй вагон?
- …Готов! — отвечали из второго.
А лейтенант уже бежал дальше и деловито справлялся у других вагонов.
С появлением первых пар сорвались с мест и струной натянули поводки собаки. Истомившись за дорогу, они кидались в бой, захлебываясь лаем, хрипели, давясь ошейниками, демонстрируя своим хозяевам, ярость и рвение в службе. Заскрипели под ногами трапики, зачавкали обувки по раскисшему, грязному от копоти и шлака снегу, который с каждым днем все ниже и ниже оседал от весеннего солнца и теплого ветерка. Приходилось шагать и по мутным, жирным ручейкам, которые собирались в огромные маслянистые лужи, зеркально блестевшие между рельсов.
— Куда прешь, чучело?! — слышалось со стороны оцепления. И в ответ:
— Так куда мне… здесь вода!..
— Прямо, сказал…, Барсик, порви ему жопу….
Овчарка, услышав свою кличку, еще пуще принималась хрипеть и рваться на поводке. Заключенный шарахался, ступал прямо в мутную лужу и торопливо ее перебегал, морщась, чертыхаясь, проклиная все на свете.
Бредя напрямик, пары отходили за плоский, снежный отвал шагов на тридцать-пятьдесят, не дожидаясь команды, сбрасывали штаны и садились кто где, не обращая внимания ни на оцепление, ни на зевак, если таковые случались.
