То тут, то там, под непрекращающийся лай собак слышались сдержанные хохотки и всевозможная армейская пошлость по поводу поз или вполне уместных звуков при оправлении естественной нужды. К тому же заключенные, как договорились, присаживаясь, разворачивались задами к оцеплению, хотя рисковали: — вдруг какой придурок отпустит овчарку.…
В общем, все было как обычно.
Поднимаясь по трапику, Оула сразу почувствовал напряжение в вагоне. И лишь зайдя во внутрь, понял что происходит. Еще там, на улице он удивился, что после него, пожалуй, мало, кто выходил из вагона. То ли он не заметил, то ли на самом деле быстро «отстрелялись». Забросив винтовку за спину, под наблюдением Мартына, маленький охранник уже закрывал калитку, пропустив в нее последних зэков, в том числе и Оула.
— Ну, что там у Вас, Мартынов, Сорокин?! — донеслось с улицы.
— А все, товарищ лейтенант…, остальные не хотят…, — Сорокин радостно улыбался, просто светился от удовольствия. — Мы, товарищ лейтенант, принуждать не будем, права такого не имеем.
— Ну, нет, так нет, — равнодушно отозвался офицер, — поднимайте трап. — отходя и молодцевато поскрипывая ремнями, добавил проверяющий.
— Во-во, и я говорю…, — мелко дергаясь, захихикал Сорокин, продолжая греметь запором, проворачивая ключом в замке.
По другую сторону калитки с побуревшими от страха и негодования лицами стояло несколько человек, наиболее пожилых и слабых. Учитель выделялся бледным лицом и позой. Длинный и худой, он чуть горбился как все высокие люди и походил на старый изогнутый гвоздь непригодный в хозяйстве. Часто снимал очки, протирал широким рукавом и вновь усаживал их на нос, заводя трясущимися руками крючки душек за оттопыренные уши. Он продолжал что-то говорить охраннику тихо и, судя по реакции Сорокина, весьма весомо, поскольку, слушая, тот гас на глазах. Улыбка и блеск сползли, глазки сузились и показались мелкие, желтоватые зубки в неприятном оскале.
— Да ты знаешь, Фитиль, что еще на одну статью наговариваешь?! — Сорокин стал пунцовым. — Мартын, слышь Мартын, глянь как ты на этого сраного доходягу, знаешь, что он сейчас мне говорил?.. Да за такое на полную раскрутку пойдешь тварь!.. Да ты теперь вообще больше не выйдешь из вагона!.. Подожди!.. Будет тебе «негодяй» и …. –
Маленький охранник аж задохнулся от ярости. Прокашлялся в кулачок, не сводя глаз с Учителя….
— Ну, все, «фофаны», теперь-то Вы у меня все запоете Лазаря. Не хотели коленей согнуть, не хотели по-человечески, гниды буржуйские, теперь все…, — шабаш! А ты Фитиль — считай «жмурик».
Сорокин метался у калитки, выкрикивая всяческие устрашения Учителю. А тот медленно повернулся и полез на свое верхотурье. Вслед за ним разбрелись и остальные опальные заключенные.
— Стоять, стоять на месте зар-разы!.. — сорвался на визг Сорокин.
Но заключенные, словно не слышали охранника, разлезались по своим местам.
— С-сволочи, застрелю падлы, наз-зад!.. — продолжал визжать маленький охранник.
По соседним путям возвращался отдохнувший паровоз. Бодро пофыркивая, обдавая вагончики паром, он заглушил вопли охранника, перекрыл своим шумом его бабий визг. Отчего стало даже немного весело наблюдать за прыгающим охранником с потемневшим от натуги лицом, и в то же время, совершенно не слыша его.
От Сорокина не укрылись сдержанные улыбки, и он вовсе потерял самообладание. Вскинув винтовку, охранник лихорадочно передернул затвор и начал целиться… почему-то в Оула. Все оторопели. Паровоз прошел, и все отчётливо услышали сухой щелчок.… Выстрела не последовало. Осечка. Сорокин опять передернул затвор. Не сработавший патрон вылетел из патронника и запрыгал по деревянному полу. Отвлек охранника, отрезвил. Тот медленно опустил оружие и затрясся как от холода. Его действительно пробил сильный озноб и начал крупно колотить. Руки и голова ходили ходуном. В голове у Сорокина была полная пустота, ни одной мысли. Подошедший Мартын молча подхватил выпавшую у него из руки винтовку, внимательно посмотрел на напарника, затем сходил к баку и принес воды. Сорокин обеими руками схватил мятую жестяную кружку и припал к ней губами. Пил жадно, громко глотая каждый глоток: Мартын участливо похлопал приятеля по спине.
— Сорока, ты и есть Сорока. И не че петушиться как тетереву на токовище. Они и так все передохнут. Че нервы рвать!? На, погрызи лучше, — он ткнул в узкую грудь Сорокина чашку с черными брусочками ржаных сухарей.
Сорокин вялым движением отвел угощение одной рукой, а другой, сжатой в кулачок, устало постучал в то же место, куда только что упиралась чашка.
— Я чувствую, Мартын, здесь чувствую, что не успею уже, это был последний шанс. Первый и последний, — проговорил он медленно, тихо и как-то обреченно.
— Брось ты. Сорока, все будет нормально! Щас сбегаю к Гонополу, бражка должна поспеть, нос чешется.
И Мартын беззаботно, гулко зарокотал, растягивая свои губищи в пол лица. Отсмеявшись, хлопнул еще раз напарника:
— Зря ты, Сорока, пургу гонишь. Они же все деревянные по пояс.
— Нет, Мартын, ты не понял. Мне это надо было позарез. А теперь поздно. Теперь все, — еще тише добавил напарник.
