Теперь Оула проснулся от шума. Он лежал на боку лицом все к той же бревенчатой стене, наскоро, неряшливо побеленной. За его спиной люди часто входили, хлопая дверью, громко разговаривали, слышались короткие команды, скрипели деревянные топчаны. Постанывали раненые, вразнобой постреливала печь, время от времени брякая металлической дверцей. Оула мог только догадываться, что он находится в просторном блиндаже, приспособленном для санитарной части, причем сделанном наспех, если даже кора с бревен была снята не везде. Пахло сыростью, дымом, раскаленным металлом и лекарствами.
Боль в плече затаилась где-то глубоко, напоминая о себе лишь чуть щекотливым зудом. Но когда Оула попытался повернуться на спину, она тут же проснулась и отозвалась тупо и лениво. Ему все же удалось завалиться на спину и повернуть голову в сторону шума. Смотреть было не очень удобно, но Оула различил снующих санитаров в бело-грязных халатах, помогающих одеваться раненым. Несколько керосинок освещали не такое уж и большое это помещение с единственной дверью, которая то и дело открывалась. Выводили и выносили на носилках раненых. Более половины топчанов были уже пусты, с них сиротливо свисали мятые, перекрученные простыни и серые одеяла. «Эвакуация что ли?» — равнодушно подумал Оула, но тут же насторожился. Явно к нему, обходя и переступая что-то валявшееся на полу, по-хозяйски шел военный в небрежно накинутом поверх шинели халате, за ним змейкой суетились еще трое. Подойдя, они с минуту молча разглядывали Оула.
— Идти можете? — неожиданно проговорил один из них.
— Не знаю…, сейчас… попробую, — автоматически ответил Оула и лишь потом сообразил, что с ним заговорили на его языке.
Опустив ноги с топчана и опираясь на левую руку, он сделал несколько попыток приподняться, но тело и рука настолько ослабели, что у него ничего не получалось. Окончательно проснулась боль. Военные смотрели упрямо и равнодушно на его беспомощность. Наконец, старший коротко и властно подозвал пожилого санитара, и, сказав ему что-то, пошел к выходу. За ним потянулись и остальные. Усач осторожно подсел к Оула, перекинул его здоровую руку через свою шею и, придерживая за талию, помог подняться.
Ноги все еще были ватными, словно разучились ходить, но шаг за шагом, точно вспоминая, как это делается, все увереннее и тверже упирались в пол. Голова перестала кружиться, но тошнота и горечь во рту усилились. Всю правую часть тела ломило. У самого порога кто-то сзади бережно накинул на Оула шинель и надел шапку. Поднявшись по ступенькам, они вышли из блиндажа. Яркий снег резанул по глазам, и Оула зажмурился.
На улице стоял хаос. Беготня людей, одетых в шинели и полушубки, напоминала суету муравейника. Все куда-то бежали, что-то тащили и кричали. Дымно тарахтели кое-как покрашенные белой краской курносые грузовички, с большими, красными крестами на бортах. Откуда-то из-за лесочка доносилась стрельба с редкими «вздохами» далеких взрывов.
Усатый санитар плавно, без рывков вел Оула за военными. Те, казалось, не спешили, как все вокруг, нырнули в маленькие двери незаметной землянки с часовым у входа. Пригнув головы, туда вошли и Оула с санитаром. Едва они переступили порог, как на улице ухнуло! Земля под ногами дрогнула, посыпалось с потолка. Крики за дверью усилились. Но тут же вновь, но уже с каким-то треском и совсем близко «разломился» новый взрыв. Небольшая дверь жалобно пискнула, едва выдержав воздушную волну. Уже совсем рядом захлопали выстрелы. С улицы заскочил часовой и, грубо оттолкнув Оула, что-то отрывисто и взволнованно прокричал офицерам. Те бросились к металлическим ящикам, спешно запихивая в них бумаги и запирая на замки, потащили к выходу.
Часовой снял с плеча винтовку и, уперев ее в Оула, кивком головы указал на дверь. Неуклюже, держа санитара за шею, Оула развернулся в тесном предбанничке землянки и направился к двери. Он уже привык к непрекращающейся боли. Санитар, бросая короткие и злобные взгляды на часового, ворчал. Солдат более-менее миролюбиво отвечал ему, но продолжал подталкивать пленника стволом винтовки.
А на улице уже редко кто пробегал. Недавно белый снег был перепачкан мерзлыми комьями земли. Пахло горелым, от блиндажей тянулся густой, черный дым.
Едва отошли от блиндажа, как сзади после короткого нарастающего свиста, вновь «раскололся» воздух…. Больно ударило по ушам, и сильно толкнуло в спину…. Пленник с санитаром полетели в подернутый земляной пылью рыхлый снег. Через минуту, копошась и грубо ругаясь, усач помог Оула подняться на ноги и потащил его в сторону криков, которые неслись из кузова санитарной машины. Погрузка закончилась, и первые машины уже постанывали своими моторами где-то в лесу по другую сторону выстрелов.
