И тут, в кузове словно «рвануло»…. Более двадцати глоток распахнулись во всю ширь, заглушая все машинные звуки.
— А-а твари!.. С-суки!.. Рви их, рви братцы!.. Дави их, гнид!.. Под колеса их!.. В зенки, в зенки коли их!.. Падлы продажные!.. Так вот почему нас бьют!..
В кузове началось невероятное!..
До Оула не сразу дошло, что он опять стал предметом всеобщего внимания, которое обязательно должно перерасти в гнев. И действительно, когда все стихли и стали смотреть на него и Микко он с ужасом и ненавистью, понял, что произойдет страшное. Так оно и случилось. Когда вместе с ревом многочисленных ртов и раненые, и санитары кинулись на них, Оула едва успел прикрыть, как мог, свою рану. Первые же удары сбили его на пол, а еще через мгновение получил несколько тяжелых ударов ногами и сразу потерял сознание. Больше он уже ничего не слышал и не чувствовал. Рана открылась, и жизнь тихо потекла из него. Но никто не замечал или делал вид, что не видит, как доходит чухонец. Его продолжали пинать, хотя уже не так остервенело как вначале.
Мишку били гораздо сильнее и ожесточеннее — все же свой. Никто не хотел слушать, что он орал изо всех сил. Не обращали внимания ни на повязки, ни на «воротник», говоривший о повреждении позвонков. Но убивать никто не хотел. Просто, таким образом, выплескивалась обида на неудачную войну, на бездарность командования, на ловкость и упорство финнов, на холод и голод, и на многое другое, что они не могли, не понимали, не хотели.
Гроза улеглась также внезапно, как и началась. Избитые, поверженные на пол, измятые и перепачканные свежей кровью «шпионы» не подавали признаков жизни.
— Вот так бы вам воевать…, ордена некуда было бы вешать, — тихо и устало проговорил усач и принялся поднимать Мишку. Все молчали, стараясь не смотреть друг на друга. Усаживались кто куда, успокаивая дыхание, лезли в карманы за новым куревом и долго, просыпая махорку под ноги и на тех, кто лежал на полу, крутили дрожащими руками самокрутки.
— Какой же Мишка — шпион?! — укладывая раненого на скамейку, говорил Степан. — Вы, что же забыли, как он роту вывел из окружения!?.. А «Красного Знамени» — за что? А за что, такой молодой, и уже замкомвзвода? Вы просто от зависти и страха ожесточились, от неумения воевать….
— Погоди Степан, ты тоже что-то уж больно усердно нянчишься с пленным!? Вон и в машину его определил, и сидишь рядом, и, небось, слышал, и знаешь, о чем они шептались?.. А!? — лейтенант говорил охрипшим голосом, придерживая одной рукой раненый бок.
— О чем они говорили — не ведаю, товарищ лейтенант. А вот то, что Мишка родом из этих краев — знаю, — все удивленно вскинули головы и уставились на пожилого санитара. — Когда он попал к нам в медсанчасть, я документы его смотрел. Он по национальности — карел, то есть с Карелии. Стало быть, соседи они с финнами. И я так понимаю, что и предки их родственные. Отсюда и схожесть языка.
- Как это так, схожесть языка? — недоуменно проговорил кто-то из раненых.
— А так. Ты вон служил на Украине и гарно с дивчинами балакал, уговаривал, пел им, небось, как соловей. И они понимали тебя, как и ты их.
— Нет, о чем же Мишка мог говорить с пленным? — не унимался лейтенант, время от времени затягиваясь цигаркой, спрятанной в дрожащем кулаке.
— Да о чем могут два земляка говорить? — санитар приводил Михаила в чувства, разнося по кузову резкий лекарственный запах. — Ну что сидите, идолы, помогайте, берите финна. Вон сколько крови потерял. Перебинтуйте его и положите. У него пулевое ранение на вылет, можем и не довезти парня! — Степан уже прикрикивал на своих коллег санитаров.
Те и впрямь, точно ждали команды, кинулись к неподвижному пленнику и засуетились над ним.
— Шпионы! — продолжал ворчать Степан, возясь с раненым. — Сами-то от каждого пня в лесу шарахаетесь. Боитесь по малой нужде из землянки выскочить, обоссали все углы, вонищу развели. Все им «кукушки» мерещатся. Воины долбанные! А мальчишку, если выживет, сам в политотдел отведу. Там разберутся. Только чувствую, что он, как и вы же, из крестьян или рабочих. Посмотрите на его руки. Совсем классовое чутье потеряли.
— Ты что это, Степан, политбеседу тут развел! Чай не комиссар пока. Ишь ты, «руки посмотрите…», «из рабочих…», он — враг! Он может столько наших положил — не счесть! — продолжал гнуть свое лейтенант.
