Голова горячела. В ней мерно, словно колеса о рельсы, отстукивало «спать, спать, спать». Ноги плохо держали. Они подгибались, норовили уронить тело на пол. Очередной раз, вздрогнув от слабости в ногах, Оула открыл глаза и сразу увидел то, что больше всего желал — свободные нары. И уже ни о чем больше не мог думать. Он оторвался от двери и понес свое мягкое, словно набитое ватой тело….
Занес ногу, поставил ее на край нижней перекладины и, взявшись слабыми, полусонными руками за верхнюю, подтянулся…
Тревога, которая совсем недавно билась в подсознании, пытаясь достучаться, предупредить, так и осталась не услышанной. Вернее, Оула чувствовал, что делается у него внутри, но глаза, увидев постель…
Удар оказался настолько сильным, что его оторвало от нар и бросило назад, на дверь, по которой он медленно, цепляясь спиной за выступы и неровности, сполз на пол и вытянул перед собой ноги.
Сознание, словно спохватившись, перестроилось и просветлело. Хотя пропали запахи, слух и цвет. Оно будто стало самим по себе, независимо от тела. Стало четко отмечать все, что происходило в камере.
Оно отметило, как встал один из сидящих, затем и второй, покруглее и помоложе. Как первый с желтым блестящим зубом присел перед ним и что-то говорил и говорил, сплевывая через этот зуб, выгибая в злобе яркие губы. А руки тонкие, изящные, испачканные синей татуировкой, все вертели, перебирали какими-то хитроумными движениями «библию», колоду затертых, разбахромившихся по краям карт. Казалось, что желтый зуб вобрал в себя весь свет камеры, он так и лез в глаза. Сиял ослепительно, то прячась, то выглядывая из-под верхней губы, будто стыдился показывать свое благородное происхождение в этой гнусной обстановке.
Другой, что помоложе, натягивал ботинки, точно собирался на прогулку. Человек-гора лениво взирал со своего места, повернувшись на левый бок и подставив под голову руку-колонну.
Словно со стороны Оула наблюдал за собой и всем происходящим. Смотрел как колоду карт крепко обхватили длинные пальцы, а рука слегка размахнулась и колода обрушилась на его собственный нос. В нем сразу же запершило, закололо, остренько и мелко. Побежало выше, перескочило на глаза и выдавило слезы. И тот, что с желтым зубом, поплыл, закачался, стал размазываться, то растворяясь в общем мраке, светя желтой точкой, как путеводной звездой, то возникая отчетливо и страшно. Оула проморгался.
И опять удар колодой, и еще.… А молоденький уже оттаскивал его за ногу от двери и норовил ботинком в живот, в бока.… Поднялся и стал пинать тот, со светящимся зубом. Оула наблюдал, как его собственное тело без команды само по себе сворачивалось, подтягивало к груди колени, прикрывая руками ребра и голову. Вялое и почти безжизненное оно не отвечало на глухие и частые удары, которые сотрясали его, как густой студень. Эта безответность вскоре погасила ярость шустрых молодцов. Они утомились и выдохлись. Часто и шумно заглатывали в себя вонючий, спертый воздух камеры. Телогрейки распахнулись, оголив изрисованные, худые тела. Лицо второго, что поменьше ростом, было хоть и круглое, с мягкими очертаниями, оказалось далеко не детское, как вначале показалось Оула. Складки у рта придавали жесткость выражению, а глаза теперь, с близкого расстояния, горели, как кончики ножей.
Отдышавшись, «шестерки» Слона стали поднимать Оула и одновременно раздевать. Они торопились, суетливо и нервно стягивая с него все, что было из одежды. Но едва Оула приподнялся, только-только занял вертикальное положение, как внутри что-то мягко перевернулось, а к горлу подкатил скользкий, горький, горячий клубок и его вырвало, изрядно забрызгав Круглолицего, который спешил, старался, расстегивая брюки спереди.
Перегнувшись пополам, Оула продолжало рвать желто-зеленым. Он кашлял, сплевывал липкую, тягучую жидкость, снова кашлял. Внутри жгло невыносимо. А к горлу все подкатывало и подкатывало. Опустился на колени. В голове нарастал свист. Вернулся слух, запах, ударила в нос собственная блевотина. Шум, восклицания, резкие слова, хрип…
Удар ногой в лицо чувствительный, с хэканьем и хрустом перевернул Оула навзничь… Он попытался ухватиться, поймать что-то ускользающее, похожее на опору, хватался, хватался, но никак не мог дотянуться. А она стремительно удалялась куда-то в темноту, серела, растворялась, пока не исчезла совсем и не наступила полная чернота.…
Пол был не холодный. Оула рассматривал щербины, овальные выпуклые сучки, щели между плахами. Он давно пришел в себя и лежал на полу, не шевелясь, чтобы не привлечь внимание соседей по камере. Ему здорово досталось, но зато каждая минута сейчас возвращала силы, отнятые еще там, у вагона.
Хорошо бы перевернуться на спину. Оула прислушался. За спиной разносился могучий храп и тихое посапывание. Подождал еще некоторое время.
