Все то же ровное дыхание. Ну что ж…, и он медленно перевернулся на спину, сморщился, сжав зубы от общей боли во всем теле. Скосил глаза в сторону нар: «Тихо, спят волки». Раскинулся, расслабляясь, придавая телу удобную для отдыха позу. Опять скосил глаза в сторону нар: «Хорошо, что этот бык остался лежать…»
Оула смотрел, как размеренно, шумно вздымается и опадает гора мяса и жира. Он сделал глубокий вздох и тут же опять сморщился, ощутив в ребрах тупую, глубокую боль: «И все же солдаты били куда злее, но и они, кажется, ничего не сломали. Умеют же, черти, бить».
Опять перед глазами тихо и хищно заскользила дверь вагона. Набирала скорость, торопилась и… успела. Маленький охранник остался висеть, как куренок, которого подвесили за голову. Откинул руки-крылышки, ноги-лапки, повис на двери, слегка покачиваясь вместе с вагоном…
…Прожекторы в глаза… Крики, беготня, лай собак… замелькали калейдоскопом в памяти. На фоне яркого, вспарывающего темноту света шеренга плоских, черных силуэтов солдат с ощетинившимися винтовками.… Зэки с руками за спину сбились в кривую, дрожащую линию плечом к плечу. Перед ними офицеры, орущие, выбрасывающие изо рта вместе с клубами пара злобные ругательства. Тычут в лица стволами наганов.…
Лежать на спине было удобно. Тело полноценно отдыхало, залечивало себя, восстанавливало силы….
«Зачем все так устроено в этой стране? Здесь не война, а люди убивают друг друга. И непонятно за что и зачем…? Зачем почти всех их так избили? В чем они виноваты? Разве они виноваты в гибели маленького охранника? Разве могли они этот башмак, удерживающий дверь, как-то убрать, выбросить или спрятать? Даже с помощью длинного шеста?»
То, что произошло у вагонов после гибели охранника, для Оула так и осталось неожиданным и, естественно, непонятным происшествием. Нелепым и жестоким.
А вот того, что произошло здесь, в этой камере, он ожидал наверно с первых дней своей неволи. Именно к такому Оула и готовил себя заочно, закручивался в пружину, закалялся, изматывал себя, тренируя тело, набивая мозоли на пальцах, которые, если их сжать вместе, превращались в небольшую кувалду.
Постепенно усталость взяла свое. Подкрался сон и начал уносить его то в далекое прошлое, то обратно возвращал в хаос недавних событий с фантастическими вывертами и опять в давно минувшее…
…Дождь. Сильный, теплый. Все бегут, спешат укрыться. А он, Оула, шлепает по лужам, по скользкой, мокрой траве. Ему все нипочем. А этот дождик даже так себе, слабоват для него. Вон где дождь, даже маленький водопад. Оула бежит к дому, туда, где из подвешенного под крышей желоба, вырубленного из лесины, хлещет целый хрустальный поток дождевой речушки и прямо в переполненную, пузатую бочку.
Всюду брызги, а в каждой капельке — маленькое солнышко. Оула весело. Все смеются, радуются дождю, солнцу и теплу. Все вокруг журчит, звенит, плещется.… Оула перегибается через край бочки и ловит поток щекой, он вливается в ухо, в нос, рот… Вокруг хохот…
Слетел сон, сдернув и утащив за собой невидимую ткань. Поток продолжал литься. Теплый, терпкий, соленый. Он лился на лицо, шею, грудь. И снова на лицо…
Резко крутанувшись, Оула откатился в сторону. Сплюнул, утерся ладонью и огляделся. Круглолицый все еще поливал, мочился теперь уже прямо на пол. Закинув голову назад, он мелко трясся, хохотал в потолок. Рядом с ним, чуть присев, дергался, повизгивал желтозубый:
— Сло-он, сеанс-с, зу-уб даю-ю!.. — вырывалось у него через повизгивание.
Авторитет хохотал гулко, прерывисто, будто заводился и никак не мог завестись автомобильный двигатель. Он сидел на краю нар и был действительно огромным. Таких могучих людей Оула еще ни разу не встречал. Маленькая голова его, втянутая в широкие, покатые плечи, дергалась синхронно с порциями смеха.
— Сеа-анс! — с величественным кивком отвечал гигант.
Круглолицый закончил мочиться, не спеша стряхивал, выжимал из себя последние капли:
— Ну, детка, скажи «мерси», — сквозь смех говорил он, обращаясь к Оула, — за водные проце-дуры…, — и опять задергался в хохоте, закидывая вверх голову.
Когда вся мерзость содеянного дошла до Оула, в голове что-то щелкнуло, что-то переключилось, и пошел ровный, слегка нарастающий свист. Сознание отвернулось, закрыв глаза. Его место заняла ярость. Она и сняла предохранитель, удерживающий закрученную до предела пружину…, которая, получив свободу, подбросила Оула, отдохнувшего и посвежевшего за ночь, поставила на пол упруго и почти тут же послала его правую ногу в пах Круглолицему.
