— Надеюсь, ты не рассердился на Жака? Он наш старый преданный слуга, и отец обязан ему жизнью, поэтому мы ему многое разрешаем. У нас здесь в деревне все попросту, но в Англии ты, должно быть, отвык от такой фамильярности слуг. Жак любит поговорить, но ведь это не от непочтительности.
Рене пришел в еще большее замешательство.
— Какие там слуги, — пробурчал он. — Дело совсем не в этом! Пусть себе болтает сколько хочет, — просто я терпеть не могу, когда разводят всякую сентиментальную дребедень.
Ответ брата привел Анри в недоумение, — он так и не понял, что хотел сказать Рене. Взглянув на Рене, он увидел, что тот хмурится, читая письмо. Это было вежливо-сухое, как урок чистописания, послание, очевидно продиктованное кем-то из взрослых и написанное на линованной бумаге круглым аккуратным почерком. Подпись занимала три строчки.
Покачав головой, Рене сложил письмо.
— И зачем маленькой девочке имя в три раза длиннее ее самой? — сказал он задумчиво. — По-моему, ей вполне хватило бы «Мэгги Мартель». А когда у нее начинаются каникулы, Анри? Она просит, чтобы я почаще к ней приезжал. Разве она сама не скоро приедет домой?
Анри удивленно взглянул на брата.
— Но… как же она уедет из Аваллона. Она всегда там живет.
— Всегда там живет? И у нее не бывает каникул? Да неужели бедняжка круглый год сидит там взаперти со свирепой старой теткой?
— Тетя очень добрая и славная, — с мягким упреком отвечал Анри. — Я уверен, что Маргарите у нее очень хорошо… насколько это возможно для девочки с ее увечьем.
Рене остановился как вкопанный.
— С ее у… Послушай, она что… чем-нибудь больна?
— Разве ты не знаешь, что она прикована к постели?
— Прикована к постели? И давно?
— Но… вот уже больше трех лет, после той тяжелой болезни.
— Я ничего не слыхал ни о какой болезни. Неужели она все время лежит в постели? Все время?
— Нет, конечно! У нее есть кушетка, специальная кушетка на колесиках. Маргариту перевозят из комнаты в комнату, а в хорошую погоду выносят в сад. Но как же так? Ты ничего не знал?
Рене помолчал, потом спросил:
— Ты мне когда-нибудь писал об этом?
— Нет, я… я, наверно, думал, ты знаешь.
— И все, наверно, тоже так думали. Что с ней?
— Помнишь, она упала с лестницы в день маминых похорон?
— И это с тех самых пор?
— Нет, что ты! Сначала все было как будто хорошо, только она как-то неуклюже ковыляла и не очень твердо держалась на ногах; иногда вдруг начинала хромать и жаловалась, что у нее болит ножка. А три года назад, зимой, она поскользнулась, и у нее началась болезнь сустава. Доктора говорят, что она, наверное, повредила себе бедро, еще когда упала с лестницы. Для отца это было большим горем. Мы с ним никогда не говорим о ее увечье. — И никогда не привозите ее домой?
— Когда ты ее увидишь, Рене, ты поймешь, почему этого нельзя сделать. Она не вынесет дороги.
— А нога у нее очень болит?
— К счастью, нет, когда она не двигается; но очень тяжело смотреть, как она пытается приподняться. Дорожная тряска причинила бы ей невыносимые страдания. Да и отцу было бы очень больно ее видеть.
Рене искоса взглянул на брата.
— Разве он никогда с ней не видится?
— Конечно, видится: он специально ездит в Аваллон почти каждый месяц. Ты себе не представляешь, какой он хороший и добрый. Только мы с тетей стараемся оберегать его от тяжелых впечатлений. Отец так болезненно все переживает… ты сам поймешь, когда узнаешь его получше.
— Мне и так все понятно, — пробормотал Рене. Он заговорил о рыбной ловле и не упоминал больше о Маргарите.
Вечером маркиз спросил Анри, показал ли он брату ферму.
— Нет еще; он, наверно, — устал с дороги. Может быть, завтра…
Рене поднял голову.
— Лучше как-нибудь в другой раз. Завтра я хотел бы съездить в Аваллон, сударь, если вы не возражаете.
Он увидел, как по тонкому аристократическому лицу отца скользнула тень грусти. Однако она тут же исчезла, и маркиз дружески кивнул и улыбнулся сыну.
— Конечно, мой мальчик, съезди к сестре. Пошлем ей клубники, Анри; она ведь, наверно, уже поспела.
На другой день рано утром Рене отправился в Аваллон. Анри вызвался поехать вместе с ним: он не представлял себе, как можно предпочитать ехать в одиночестве, когда находится попутчик. Однако Рене отказался под не слишком убедительным предлогом, что он «привык ездить верхом в одиночку», — ничего лучшего он придумать не смог. Озадаченный и несколько огорченный странной холодностью брата, которую он мысленно назвал «английской», Анри привязал к его седлу корзинку с клубникой и отправился на ферму.
