Алексей Иванович говорил громко и горячо, и Наталья Семеновна несколько раз прерывала его и повторяла шепотом:
— Тише, соседей разбудишь... Успокойся, прошу тебя, — и она ласково гладила теплой нежной ладонью его небритую щеку: — Рыцарь ты мой, гайдамака неугомонный, — сказала она вдруг с такой нежностью, что Алексей Иванович притих. — Я тебе давно хотела сказать, Леня, чтобы ты не сдавался...
Она вдруг замолчала, и голос ее задрожал, точно она вспомнила что-то и ощутила перед ним свою вину.
— Ты не обращай внимания, когда я ворчу... Я понимаю, как твоя работа в сердце запала, и ты не можешь иначе, и должен весь сгореть... И ты делай свои дела, а на меня не сердись. Ведь я жинка, а жинки всегда ворчат... И ты не сдавайся. Я детей воспитаю одна... Я в тебя верю, и ты всех победишь — и людскую злость, и зависть... А сейчас успокойся. Посмотри, какая луна, как в юности нашей. И так хорошо на душе... Чуешь, лягушки квакают. Я так люблю, когда месяц в небе и лягушки урчат. Это они песни свои спивают...
Бахмутский сидел, уронив лицо в ладони. И по мере того как говорила Наташа, сама удивляясь своим словам и увлекаясь ими, он поднимал голову и смотрел на нее с великой нежностью. Наконец он горячо обнял ее и, не говоря ни слова, стал целовать ее теплые руки, родное лицо, глаза, которые почему-то были влажными.
— Наталка... Да где я нашел тебя, такую разумную! Ласточка ты моя, любовь моя и надежда... Ты же спасла меня, знаешь ли это? Я бог ведает что думал про себя: и что я никчемный, и неспособный, и остолоп, и дурень. А ты сказала... рыцарь. Да если я даже никакой не рыцарь, то теперь, после твоих слов, должен им быть! Ведь я не для себя придумал машину, не для себя не спал по ночам. Я людей зажег своей идеей, для народа старался. Еще в детстве я дал себе слово, что буду жить для шахтеров, буду спасать их, буду облегчать их горький труд... Ой, Наталка, люба моя, голубка. Да кто же тебя надоумил такие слова сказать мне. Я теперь горы сверну! — Бахмутский вскочил, обнял жену и поднял ее над землей. — Ты права: нельзя сдаваться. Я же не трус, а духом упал. Почему? Я предателем буду, если не добьюсь, чтобы мой комбайн работал в шахте. И никто не сможет ославить его и облить грязью. Только враги могут сделать, а с врагами надо бороться... Пойдем, Наталка, чуешь, уже пивни спивают — кукаре‑ку́ не спи на боку...
Они вернулись во двор, где почему-то было теплее, чем в саду, и снова сели на лавку под окнами.
— Мой отец, когда умирал, велел нам сады садить, — мечтательно говорил Алексей Иванович, обняв жену за плечи. — Не посадил я ни одного сада. Хотя несколько деревцев посадил: одно деревце называется Владислав, другое Игорек, третье Вентик, а четвертым деревцем будет мой комбайн.
— Он будет твоим садом, Леня, садом, который ты оставишь шахтерам. И я буду твоим помощником, чтобы тот сад вырастить.
— Спасибо тебе, родная, за твои золотые слова...
Федор Чекмарев уже умылся поутру, когда прибежал сторож рудоуправления и крикнул еще от калитки через заборчик:
— Хфедор Иванович, идите, вас Бахмутский требует в кабинет.
— Я и так собрался на работу, иду.
— Нет, прямо до него в кабинет идите. Так велели Олексий Иванович, и чтобы ни минуты не задерживался...
Озадаченный столь поспешным вызовом, Федор Чекмарев зашел в рудоуправление. Сотрудников еще не было, и в пустых коридорах царила тишина. Чекмарев подошел к кабинету главного механика и не очень уверенно открыл дверь.
Бахмутский поднялся из-за стола, раскатисто засмеялся и пошел навстречу своему неизменному помощнику:
— Так ты что, взябрамать, решил, что комбайн Бахмутского уже похоронили? Признавайся, думал так?
— Я думал, Алексей Иванович, что комбайн Бахмутского еще даст стране уголек. Я не такой, как вы... Я не падал духом ни на минуту и верил.
— Ага, ты решил, что я упал духом? Тогда садись. Садись и слушай. Знаешь, сейчас какое время? Вся страна строит, уголь нужен до зарезу. А у нас оборудование и механизмы на шахтах — старье. Сам я, это ты хорошо знаешь, перегружен работой главного механика по самый пупок и выше бровей. А это значит, что я не могу уделять много времени творческой работе. Но мы с тобой должны, должны воскресить наш комбайн из мертвых. И надо начинать думать. Поэтому я прошу тебя, Федя, займись машиной. Начни с того, что каждый день заходи в тот сарай и смотри на комбайн, смотри, как он лежит, заброшенный нами, и думай, как его в чувство привести... Я тоже буду искать, это само собой разумеется, я ему батько и обязан воскресить свое детище... А ты мой помощник и советчик. Мне важно выслушать твои замечания по переделке комбайна. Когда у тебя все будет готово, приходи, и мы всю критику — твою и мою — сопоставим, что надо — прибавим и начнем делать новые эскизы. Я верю, что мы придем к чему-то очень хорошему. И не скупись! На все иди — на риск, на спор, на трату грошей... Если своих не хватит, будем требовать помощи от треста.
Федор Чекмарев с улыбкой облегчения, почти с любовью, глядел на повеселевшего и, как прежде, яростного Бахмутского.