На природе Николай Николаевич преображался, становился веселым, разговорчивым, он точно вбирал в себя ее доброту. Не сразу догадался я, что прогулки были также способом его работы. Он обдумывал свои вещи на ходу. Такая манера «устной» работы тоже, вероятно, выработалась в условиях царских одиночек. «Я пишу ногами», — шутил Николай Николаевич. Никогда не вел он дневников и не имел записных книжек — это тоже была привычка старого подпольщика не иметь при себе вещественных доказательств своих убеждений или связей. Работа за письменным столом начиналась только тогда, когда замысел всесторонне обдуман «на ходу». После этого начиналось черкание и перечеркивание написанного, то есть то, что называется муками слова.
— Вычеркивать труднее, чем вписывать, — говорил Николай Николаевич и в шутку добавлял: — Я плачу себе по десяти копеек за каждое выброшенное слово и по копейке за вписанное... Еще Лев Николаевич говорил, что никакие, даже самые гениальные, прибавления не могут улучшить рукопись так, как вымарки, вот и я всю жизнь учусь вычеркивать.
Николай Николаевич не придавал большого значения удобствам бытия: одевался просто, к обеду никогда не спешил, часто пропускал завтраки, так как работал по ночам и вставал поздно. В столовой он больше разговаривал, чем ел, особенно любил подшучивать над любителями поесть. «Знаешь, как Рабле говорил о своем Пантагрюэле: он учился едва полчаса, а духом всегда пребывал на кухне». Однажды он озадачил сестру-хозяйку, сказав, что в старые времена варили суп из сена, — вот это была еда! Николай Николаевич говорил без улыбки, а глаза смеялись.
...Ляшко не расставался с шуткой. Иногда мне казалось, что она была его излюбленным лекарством. Помню, как уже в последние годы, после первого инсульта, когда рука у него еще слушалась плохо, встретил он однажды нашего малеевского врача Анну Наумовну.
— Как себя чувствуете, Николай Николаевич? — поинтересовалась она.
Вместо ответа Ляшко подошел к ней и, протянув руку, с улыбкой, явно говорящей о некоем подвохе, сказал:
— Сначала давайте поздороваемся, доктор, — и так сильно пожал руку Анны Наумовны, что она присела.
— Николай Николаевич, разве так обращаются с дамами?
— Извините, доктор, — смеясь, ответил он, — я хотел показать, как себя чувствую.
Иногда на вопрос о самочувствии он отвечал иначе:
— Черти меня не берут.
Малеевские старожилы единодушно признавали за ним абсолютное первенство в грибной охоте. Он был великим мастером искать и собирать в лесу грибы.
— Эй, рабочий класс, собирайся, идем по грибы! — сигналил он мне издали палкой и подгонял: — Ходи, ходи веселей, пора мозги проветрить свежим воздухом.
По лесу он ходил не спеша, обследуя каждый кустик, бугорок, ходил, постукивая палочкой по траве, приподнимая еловые ветви, заглядывая под них. Мне всегда казалось, что он слишком долго топчется на одном и том же месте. Сам я за это время успевал обследовать большие пространства леса, а выходило так, что он на одном месте набирал грибов больше, чем я. Своим спокойствием он охлаждал мой пыл.
По-своему он умел мариновать и сушить грибы, развешивая их на ниточках в раскрытом окне. Когда приезжали его дети — Николай и Таня, — то увозили домой немалый запас сушеных грибов, и притом одних белых — других Николай Николаевич не брал.
Николай Николаевич очень хотел и даже по-дружески настаивал, чтобы я больше писал о шахтерах. Сам он выражал сожаление, что не пришлось ему сблизиться с героями подземного труда, хотя было время, и он жил среди шахтеров, занимаясь революционной пропагандой.
Однажды — это было в Малеевке — я получил весточку от давнего друга, шахтерского поэта Павла Григорьевича Беспощадного. У него приближалась круглая дата, и я сказал об этом Ляшко.
— Надо послать телеграмму, и немедленно!
Он взял лист бумаги и набросал текст приветственной телеграммы. Помню, там были слова, которые мог написать только Ляшко: «Чокаемся сердцами о твое певучее сердце».
— Нехай ему добре икнется, — по-украински добавил Николай Николаевич, и мы отправились в Старую Рузу на почту. Мне приятно было думать, что в родном моем шахтерском краю через несколько часов друг мой прочитает эти теплые слова.
Стояла на редкость теплая осень с обильной росой по утрам, с темно-голубым небом, с прощальными криками грачиных стай, собиравшихся в отлет. Те осенние дни запомнились мне встречами за рабочим столом. Николай Николаевич писал новую книгу — повесть «Никола из Лебедина». Этой повести, полной любви к людям и неповторимых красок детства, суждено было стать лебединой песней писателя Н. Ляшко. Может быть, поэтому воспоминания о том, как рождалось это замечательное произведение, овеяны для меня светлой грустью.
Я уже говорил, что Николай Николаевич любил работать по ночам. И было сущим бедствием, когда он среди ночи являлся, включал люстру и принимался будить меня.
— Николай Николаевич, пощадите, ведь я только уснул...
— Вставай, а то проспишь царство небесное...