«Дальние горы редели в вечернем свете и опоясывались зыбкой синей мглой. Голодный орленок с гнезда озирал их и в нетерпении переступал с ноги на ногу. Орленок ждал мать. И вот орлица вымчалась из-за горы, обдала орленка шумом крыльев, положила перед ним принесенную добычу, но не дала терзать, оттеснила в сторону, толкнула его из гнезда в пропасть, а сама нырнула за ним.
Ночью случилась вьюга. Застигнутый ею, гонимый ветром, орленок отстал от матери, забился в расщелину, и его замело снегом. Утром человек и собака стали преследовать орленка. Палка пробила снег и больно ударила его по крылу. Он стиснул когтями палку, с клекотом вынырнул из-под снега. Собака, захлебываясь лаем, то наскакивала на орленка, то с визгом шарахалась от него. Человек криками подбадривал собаку, науськивая ее на раненого птенца. Орленок рванулся вперед, но боль заставила припасть к снегу. С оцарапанного о камень подкрылья закапала кровь. Орленок, вытянув шею, хищно смотрел на врагов, готовый к схватке...»
По слову, по строчке складывался рассказ. Не о себе ли слагает узник эти строки? Не своих ли товарищей по борьбе олицетворяет в образе отважного орленка?
«Вдруг орленок обрадованно вскинул голову к небу: над лесом грянул крик матери. Вот она, вот!» И читателю хочется вместе с автором с облегчением воскликнуть: «Вот она, свобода!»
«Орленок запрыгал и заклекотал. Собака с визгом кинулась прочь. Человек, закрывая руками голову, бросился под дерево. Орлица вихрем промчалась и села возле орленка... Он вскочил ей на спину, запустил когти в перья и пригнул голову. Орлица подпрыгнула, взметнула крылами снежную радужную пыль, взвилась и будто растаяла в лучах солнца».
В этом маленьком рассказе, в этой маленькой, размером в три странички, поэме в прозе — весь Ляшко с его романтичностью и лирикой, с его любовью к свободе, с бережным, любовным отношением к слову.
Хочется привести трогательную деталь из личной биографии Николая Николаевича Ляшко того периода. Он прислал из тюрьмы поздравительную открытку И. И. Белоусову, жившему в Москве на Соколиной горе, в доме № 22. Почтовая открытка изображала копию картины А. Степанова «Напали». В ужасе скачет в заснеженном поле лошадь, запряженная в розвальни. Застигнутый бедой крестьянин кнутом отбивается от стаи волков, но по всему видно — не отбиться ему от хищников, не спастись... На обороте открытки — адрес, почтовая марка с изображением Николая II. Жирный почтовый штемпель заляпал лицо царя, вычеркнул его из истории. Открытка, точно прокламация, символизировала горькую обстановку царской неволи: жандармы-волки хищно преследовали будущего писателя.
Открытка, явно перекликавшаяся с рассказом «Орленок», возможно, была написана в один и тот же день, в той тюремной камере, где родился рассказ.
Для себя я понял тогда, что в художественном произведении главным является мысль, и если мысли нет, то нет и произведения. Глубинный подтекст, и только он, переданный через картины и образы, делает произведение художественным. Такое открытие для меня, молодого писателя, было очень важно.
Существует в литературе такой прием, когда о страшных событиях рассказывается подчеркнуто просто. В такой манере идет повествование о кандалах в одном из замечательных рассказов Н. Ляшко, который так и называется — «Рассказ о кандалах».
«Алексея Аниканова заковали в старые, до блеска отшлифованные на чьих-то ногах кандалы» — так начинается рассказ. Алексей, освободившись из тюрьмы, присылает свои кандалы отцу и друзьям по борьбе. Пришла посылка, и никто не знает, что в ней.
«Василий вспорол холстину кухонным ножом, снял с ящика крышку и вынул из столярных стружек, туго набитых в ящик, перевязанные бечевкой кандалы. Они зашевелились, клубком змей выскользнули и приглушенно зазвенели. Из них выпали выложенные хомутками кожаные подкандальники. Они были свернуты в трубку и связаны ремешком, что снизу шел к поясу и поддерживал цепи.
— И как же... на ноги это?
Все робко трогали кандалы и разглядывали их. Мать всхлипнула, а Василий, чтобы отогнать нахлынувшую печаль, крякнул и сказал:
— Вот штука. Надо померить, а? Ей-ей, надо...
Он разулся, надел на ноги хомутки и скрепил их головными шпильками жены. Холод железа от щиколоток хлынул ему на икры, к груди и сжал сердце. Василий поймал рукою кольцо, соединявшее левую и правую цепи, и неуклюже прошелся:
— Вот так щеголял в них Алешка...»
Все новые и новые краски находит писатель для кандалов — этих знаков печали и произвола.
«Лет через десять меня в тюремной карете доставили в скорбный вавилон неволи — Бутырскую тюрьму. Здесь, на внутреннем дворе тюрьмы, я впервые услышал, как кандалы поют на ногах людей не в одиночку, а хором. Окна многоэтажного корпуса были раскрыты, кандальников за окном было столько, что казалось, будто сотни людей лопатами сгребают в груды звенья цепей...»
Читая эти слова, я как бы прислушивался к их звону: кандалы пели. Какая это была страшная и величавая музыка!