«Поздравляю и я Вас, дорогой Николай Николаевич, с большим праздником в нашей литературной жизни — Вашим рождением в 1884 году, юбилеем и высокой правительственной наградой!
Вас — большого и радостного писателя, нашедшего столько замечательных слов о ЧЕЛОВЕКЕ, художника больших полотен, ПОЭТА пролетариата, Вас, Николай Николаевич, знает и чтит вся наша замечательная страна.
Но на долю немногих выпала радость знать Вас лично, знать Вас как ЧЕЛОВЕКА, как товарища.
Сколько лет — еще с давних СУББОТНИХ вечеров — я знаю Вас и люблю.
Живите долго-долго, пишите много-много!
Примите от меня малый знак большой нежности к Вам: уникальную книжку «Портреты», выпущенную в 100 экземплярах. Неопубликованный портрет Пушкина и закладку (из слоновой кости) для любимой книги...
Примите все, как сердолик — на ладонь!
Ваша Е. Никитина».
По первому впечатлению можно было принять Николая Николаевича за неисправимого шутника и оптимиста — так он был всегда добродушен, общителен и полон жизнелюбия. На самом деле Ляшко был очень больным человеком: годы скитаний по царским тюрьмам и ссылкам оставили свой тяжкий след. На свой недуги он не жаловался и никому о них не говорил. О многих перенесенных болезнях мы узнаем из документов. Таким документом было письмо К. А. Федина от 24 апреля 1938 года.
«Дорогой Николай Николаевич! [12]
Приветствую Вас и поздравляю с МАЕМ!
Очень рад за Вас, что Вы поправляетесь, очень!
Все мы сильно волновались, пока не выяснилось, что болезнь преодолена Вами и опасность миновала.
Надеюсь, теперь уже скоро Вам разрешат покинуть больницу. Тогда литфондовское лоно раскроется для Вас там, где это будет необходимым для Вашего здоровья, и Вы отдохнете от перенесенных испытаний — слишком тяжелых, насколько я знаю.
Жму руку! Думаю, что Литфонд прибегнул с помощью, когда Вы в ней нуждались, если ж и сейчас нуждаетесь — не откажите мне сообщить.
Ваш К. Федин
Сам я все еще на костылях. Трижды падал и повредил больную ногу так, что исправление затянется еще не менее, чем на месяц. Панихида!
От жены моей привет и пожелания выздоровления скорого и основательного.
Москва, 24/IV—1938 г.».
Размышляя об этих человеческих документах, я прихожу к выводу, что его доброта и деликатность, которые так притягивали к нему людей, были унаследованы от народа еще в детстве, когда он, сын «отставного николаевского солдата», в бедности и раннем труде усваивал уроки добра. Эти черты он пронес через всю жизнь.
Однажды в грибную пору настроились идти в дальний глуховский лес. Пошли втроем — третьим был Андрей Иванович Калинченко, наш общий друг и завсегдатай Малеевки.
В лесу мы старались не терять из виду Николая Николаевича, так как он перенес инсульт и мы боялись за него. Мы расходились в лесу, снова сходились, аукали друг другу. Но вот голос Николая Николаевича стал удаляться. Увлекшись сбором грибов, мы сначала не придавали этому значения. А когда утомились изрядно, решили возвращаться. Но как мы ни кричали, Николай Николаевич не отзывался. Андрей Иванович высказал предположение, что Ляшко мог уйти раныше — подошло время обеда. С этим мы и вернулись. Однако Николая Николаевича дома не оказалось. Нами овладела тревога, и, наскоро пообедав, мы помчались туда, где оставили Николая Николаевича. Беспокойство не покидало нас. Мы кидались то в одну сторону, то в другую, кричали до хрипоты, но безрезультатно: лес отзывался тишиной. Приближались осенние сумерки, мы вернулись, и была поднята общая тревога. Директор санатория собрал людей, все вооружились фонарями, так как уже наступила темнота, и цепочкой направились к дальнему лесу. Мы кричали на все голоса, но никаких признаков исчезнувшего Николая Николаевича не обнаруживали. Вернулись в санаторий встревоженные. Приближалась ночь, и было невыносимо думать, что Николай Николаевич в лесу один и не может найти дороги. Калинченко предложил снова идти в лес вдвоем. Мы так и сделали и с фонарями, спотыкаясь о кочки, натыкаясь на кусты, бродили в темноте леса.
Мы вернулись глубокой ночью и, к радости, узнали, что Николай Николаевич нашелся.
На другой день Николай Николаевич стал героем дня. Все спрашивали у него, как он себя чувствует, просили рассказать подробности его блужданий по лесным чащобам. Но он отшучивался, а вечером сказал мне, хитровато улыбаясь:
— Вот сколько внимания я к себе привлек! Если бы такое внимание да со стороны издательств и редакций! Приходили бы ко мне и просили: «Николай Николаевич, пожалуйста, дайте что-нибудь новенькое». Вот было бы хорошо!..
Я замечал, что Николай Николаевич все чаще бывал одиноким и даже, как мне казалось, искал одиночества. Может быть, он горевал, что круг друзей поредел, может быть, переживал какую-то невысказанную обиду или чувствовал: мало остается времени, а столько еще надо сделать... В его поведении, в тихом голосе, даже в глазах видна была затаенная печаль.