— А нас не накроет «шаг обрушения»? — не к месту вырвался у меня вопрос.
— Господь бог милует, — отшутился директор.
Металлическое крепление в лаве управлялось силой гидравлики. Могучие стальные стойки как бы сами подвигались ближе к забою по мере удаления лавы. В узком коридоре, образованном рядами стоек, было тесно от шлангов. Здесь же был протянут электрический кабель. Мы пробирались буквально на четвереньках да еще пригнувшись, потому что ближе к завалу стойки придавило тяжестью горных пород. И нельзя было поднять голову, чтобы не стукнуться каской о нависшую кровлю.
На пути мы встречали рабочих, которые сидели в лаве и управляли механизмами: у каждого был свой «пай» — участок лавы, за который он нес ответственность.
— Это ты, Толик? Привет. Подержи-ка над нами кровлю, пока мы пролезем... А ты, герой, больше не катаешься на вагонетках?
В темноте лавы послышалась чья-то реплика:
— Он себе «Волгу» купил, на ней девчат катает.
— Надо женить, чтобы катал одну жену, — сказал директор.
Наконец мы выбрались на нижний штрек — главную транспортную магистраль участка. И здесь увидели бригадира. Вместе с рабочими он носил двухметровые бревна — выкладывали «костер», так называют горняки усиленную деревянную крепь для защиты штрека от возможной бурной посадки лавы. Горняки работали в пустом пространстве, в том самом жутком «подземном зале», который молчал притаившись. Рабочие ходили там во весь рост и складывали двухметровые стойки формой сруба между кровлей и почвой. Такие «костры» способны выдержать огромное давление горных пород.
Александр Колесников был в легкой пластмассовой каске, в шахтерской куртке. Он подошел к директору шахты, устало провел ладонью по лицу и без того измазанному в угле, и сказал:
— Теперь, если кровля загудит, штрек выстоит.
— Добре, — думая о чем-то своем, отозвался директор.
Между тем угольный комбайн уже второй раз спустился с верхнего штрека на нижний, и рабочие готовились снимать третью полоску. Машину завели со штрека, и она, гудя, медленно поползла по лаве. Стальные зубки с яростью крушили угольный пласт, искры вспыхивали сквозь облако черной пыли — это попадался на зубки крепкий колчедан. Из-под комбайна текла по конвейеру живая река угля. Вот он, уголек Олега Кошевого. Захотелось даже потрогать его рукой, зачерпнуть горсть угольной крошки, матово-черной на вид и теплой на ощупь. Нет, не горняки добывали уголь за Олега, а сам он присутствовал здесь. Сердце комиссара молодогвардейцев билось в груди этих людей.
Глядя на работу машины, мои спутники, казалось, думали о том же. Стараясь перекричать гул мотора, директор шахты громко спросил, приблизившись к моему уху:
— Вы вчера интересовались, есть ли у нас на шахте поэты... А эти чем не поэты? Уголь творят! — И, словно в ответ на эти слова, машинист Николай Клепаков оглянулся в нашу сторону, стащил с лица черный, забитый угольной пылью респиратор, и на его чумазом лице сверкнули белые зубы. По всему было видно — настроение у машиниста отличное: комбайн работал, кровля держалась крепко, и мощной рекой плыл по конвейеру уголь очередного шахтерского миллиона.
Во власти глубоких впечатлений возвращались мы подземными выработками к стволу. Невольно думалось: шахтеры — озаренные люди! Они спускаются в кромешную тьму подземелья, чтобы вынести людям огонь, озарить их жизнь добрым светом.
...Лава была уже далеко позади, когда за нашими спинами в глухой тишине раздался отдаленный подземный гром, даже почва под ногами вздрогнула. Все ясно: дала посадку кровля! И хотя горняки, казалось, все предусмотрели, тревога заставила сердце биться настороженно: а все ли хорошо там, не повредило ли обрушение кровли угольную лаву, где работают горняки?
Подвиг... Мы часто повторяем это привычное слово, не всегда вдумываясь в его глубочайший смысл. Пусть замолкнут скептики: своими глазами видел я мокрые насквозь куртки шахтеров, их непостижимо усталые лица, их тяжело натруженные руки. У колесниковцев трудовой подвиг был подлинным, страстным, окрыляющим, и он становился плечом к плечу с подвигом военной поры.
Я возвращался в Краснодон последним автобусом. Горняки, уставшие за смену, молча смотрели в окна, за которыми проплывали в легких сумерках зеленые придорожные деревья. Было поздно, когда автобус пришел в Краснодон. Над городом царила ночь. На тихих улицах не было прохожих. Далекое, блещущее звездами шахтерское небо раскинулось над рабочим Донбассом от края до края. Звезды сливались с земными огнями, с красными звездами на копрах, которые излучали свет, как маяки надежды...
Город спал. И только на главной площади в лучах прожекторов стояли на бессменной вахте пятеро молодогвардейцев во главе со своим знаменосцем Олегом Кошевым. Герои зорко вглядывались в даль, точно охраняли мирный труд родного Краснодона.
Я долго смотрел на их лица, такие юные, живые, одухотворенные, и мне почудилось, будто я слышу, как бьются их бронзовые сердца.