«Где ты сейчас?.. – подумал Плоидис. – Наверное, путешествуешь по дальним странам, где живут дивные птицы и цветы цветут круглый год; возможно даже, ты уже меня забыла… но только я, похоже, нескоро забуду тебя, Илли».
Лишь теперь, когда она ушла, он всем сердцем сознавал, что нуждался в ней так же неизбежно, как в воздухе. И не было в его жизни никого, кроме его отца, кто мог бы сравниться с ним в том, насколько безвыходным и страшным было его одиночество. Плоидис часто думал, но никогда не мог понять, как же его отец смог прожить всю жизнь вот так, один. Ведь это было так – даже несмотря на то, что Стер был женат, даже несмотря на то, что у него были преданные люди – он все же всегда был одинок, потому что был королем, потому что обязан был всегда быть сильнее.
И только через много дней, думая об Иллиандре, Плоидис понял.
Ведь и она не была сильнее него. Но лишь с ней он внезапно обретал тот смысл, который не мог дать ему никто более.
И он осознал тогда, что всю свою жизнь он сам был тем же для своего отца – и это придало ему силы.
«Илли…»
Он с трепетом вспомнил ее глаза, ее улыбку. Он вспомнил, как тогда, единственный раз, она оказалась в его объятиях – и каким головокружительным было это чувство.
Она не должна была уходить.
Сейчас, когда ее не было рядом, он вынужден был становиться еще сильнее – потому что не мог иначе. Вся жизнь его была сплошной ложью, сплошной ловушкой: политика, враги, притворявшиеся друзьями, друзья, которым никогда не доверяешь до конца, боясь, что они предадут – за деньги, за власть… Выхода не было – он не мог убежать, не мог, как в детстве, уткнуться в плечо отца и поведать ему о своих бедах.
Стер оставил сыну в наследство преданных людей: Делтона, Эстер Фрауэр, казначея Бенте, нескольких старых слуг, которым можно было доверить срочную записку… Но даже Делтону, который больше других знал о короле, Плоидис никогда не открывал своих чувств и истинных мыслей. Он доверял ему – но всегда был осторожен в своем доверии.
И лишь Иллиандра была его светом. Она была столь же умна, сколь юна и неопытна; Плоидис читал в ее глазах так, словно перед ним был открытая книга. В ней было столько благородства, силы, столько юной искренности и столько чувств, что с ней он невольно снимал ту маску, которую привык носить всегда, еще с детства.
И он взялся научить ее всему, научить политике, игре, жизни – и он поразился тому, как быстро она его понимала. Он задавал вопросы – она отвечала так, как он того ждал, он смотрел на нее – она наивно смущалась и краснела. И он знал, что когда-нибудь он научит ее носить маску – но он знал также, что именно ей он сможет доверить себя, не опасаясь быть преданным.
Она была для него счастьем. Перед ним словно открывался другой мир, в котором не было места лжи, власти, интригам, мир, который он, казалось, потерял навеки со смертью Стера. И спокойствие и уверенность, как прежде, заполняли его сердце просто оттого, что он знал: рядом есть кто-то, кто не обманет и не предаст, кто-то, кому можно открыть себя без оглядки, пусть даже он не спешил делать этого.
Но она ушла. И уверенность сменилась тревогой, и он не в силах был ничего изменить. Только она могла.
«Илли, – с тоской подумал Плоидис. – Когда-нибудь мы встретимся… не может быть, чтобы этого не случилось никогда. Я буду ждать тебя, Илли. Потому что только ты, только мысли о тебе, воспоминания, дают мне силы быть королем – быть им все время. То, что ты есть на свете, дает мне надежду… надежду, что когда-нибудь я увижу тебя и смогу сказать тебе все, что не имею возможности говорить никому более. Я скажу тебе все, и я знаю, ты поймешь меня… Вот и сейчас… – он усмехнулся. – И сейчас я должен быть королем. И сейчас, когда я выйду из этого кабинета, ни один слуга, ни одна живая душа не должна даже задуматься о том, что их король в чем-то неуверен. Для них я – не обычный человек… для них я – надежда или предмет для ненависти… все равно – главное, есть кто-то, кого можно обвинить или же уповать на него… что ж, никто из них никогда не подумает о том, что у меня нет такого человека. Больше нет… с тех пор, как я потерял отца… и с тех пор, как ты ушла от меня».
Он встал и, все еще усмехаясь, словно желая посмеяться над самим собой, над своей странной, сложной и такой пустой без нее жизнью, медленно вышел из комнаты.
Он прошел все четыре кабинета, и когда вышел в просторный коридор, на лице его прочно укрепилась привычная маска спокойствия.
Он тосковал по отцу.
Он любил и страдал.
Он приходил в ужас от одиночества.
Но на лице его была всегда лишь одна бесстрастная маска.
«Ваше Мудрейшество,
Позвольте мне называть Вас так, ибо Вы действительно оказались очень мудры, как я сумел убедиться.
Чего же Вы хотите от меня, предлагая свою помощь?.. Людей, которые помогают мне, я привык знать в лицо. Что ж, я понимаю, что у Вас существуют причины скрываться от меня. Но, не зная Вас, я не знаю, чего могу от Вас требовать.
