Оринка уже засыпала, уставшая от дневных волнений и опустошённая душой, когда до её слуха донеслись годоса. Она поняла, что казаки кого-то поймали. Мокроус — их голова, допрашивал пленника у костра. Голос пленника показался ей знакомым. Она не могла ошибиться — это был голос Никиты. Она вскочила с берёзовых жердей, напоминающих что-то вроде постели, и пробралась к выходу. Но путь ей преградил холоп шляхтича и втолкнул её опять в шатёр, помня суровый наказ господина, никуда пленницу не отпускать. Но и того момента, когда она высунула голову наружу, было достаточно, чтобы узнать в пленнике, стоявшем у костра, Никиту. «Он пришёл за мной», — была первой её мысль. Эта радостная мысль придала ей силы, и она снова бросилась к выходу. Она попыталась закричать, но охранник зажал её рот рукой, а потом сильным рывком бросил её на землю и вытащил нож.
— Ворухнешься, — сказал он с угрозой, — зарижу!
Ей было слышно всё, что происходило у костра. Она знала, что парня привязали к дереву и теперь Говерда — этот жестокий с угрюмым взглядом кошачьих жёлтых глаз человек — сечёт плетью её Никиту.
Улучив мгновение, когда охранник, подогреваемый любопытством, выглянул из шатра, Оринка вскочила с земли и прошмыгнула мимо него. Слуга Добжинского не сумел её задержать. Не сумели и двое казаков, бросившиеся ему на помощь. Она стремительно подбежала к Говерде и не успел опомниться палач, самолично взявший на себя расправу над безоружным человеком, как Оринка выхватила у него плеть и стегнула его по лицу. Удар был не сильным, но хлёстким, и узлы, завязанные на концах плети, задели глаза казака. Он охнул от боли и уже занёс было руку, чтобы ударить девушку, как подоспевший Добжинский встал между ним и Оринкой.
— Бисова дивчина, — проговорил Мокроус.
Казаки зашумели. Оринка бросилас к Никите.
— Никитушка, — запричитала она, прижавшись к окровавленной спине парня и гладя его растрёпанные волосы. — За что же они тебя так!?
— Оринушка, — прошептал запёкшими губами Никита, — Жива. Я к тебе шёл…
— Знаю, знаю… Я места себе не находила… Любимый….
— Девку тоже к дереву, — распорядился Мокроус, вставая.
Он и раньше не верил, что парень лазутчик, а после того, как полонянка бросилась к нему, защищая от Говерды, окончательно убедился, что молодой крестьянин пришёл сюда в поисках невесты. И всё происходящее стало ему не интересным.
Добжинский пробовал протестовать, заявляя, что Оринка его добыча и только он может поступать с ней по своему усмотрению. Но сотник был неумолим. Он так посмотрел на шляхтича, что тот сразу умолк и счёл за лучшее вернуться к этому разговору утром, посчитав, что с девкой ничего не случится, если она ночь простоит привязанная к дереву.
Два дюжих казака привязали Оринку к противоположной отНикиты стороне ствола дуба, обкрутив руки и ноги сыромятным ремнём.
— Добже — по-польски сказал один из них. — Ведьмак с ведьмою пусть трошки поразмовляют.
Вскоре лагерь затих. Мокроус ушёл в свою палатку, окинув лагер взглядом, убеждаясь, что в нём всё в порядке и больше непредвиденного не случится. Добжинский юркнул в свою, в душе проклиная сотенного голову, который поступил с его добычей, как быдло, которое не способно уразуметь шляхетской чести. Улеглись и остальные, кто под навесом, кто в повозках на ворохе сена. У костра дремали караульные, клоня головы на колени. Костёр, никем не поправляемый, затухал.
— Что ж теперь с нами будет? — спрашивала Оринка Никиту, пытаясь расслабить опутавшие тело ремни. Но они были привязаны крепко. Ноги и руки затекли. Холод пробирал до костей. — Что ж теперь будет? — повторяла Оринка.
— Я за себя не боюсь, — сказал Никита. — Я боюсь за тебя. — Он говорил через силу — нестерпимо болела спина, изхлёстанная плетью.
— Молчи! — прошептала Оринка. — Кто-то идёт.
К пленникам невесть откуда взявшийся, подошёл Говерда почти неразличимый в тёмной ночи.
— Пёсье семя, — проворчал он, глядя на Никиту. Пошарил в траве, нашёл свою плеть и наискось, с размаху, с оттяжкой, полоснул по спине парня. Тот тихо охнул. Говерда хотел ещё раз опоясать его, но у костра пошевелился заснувший караульный, и казак, сверкнув глазами на Никиту, погрозив плетью, отошёл от него.
— Завтра ты у меня попляшешь, — прошептал он.
Прошло около часа. Из повозок раздавался храп, кто-то ворочался, кричал во сне. У прогоревшего костра мирно дремали караульные, положив на колени арбалеты.
Внезапно из тёмной, неосвещённой костром стороны лагеря, метнулась высокая фигура. Мягко ступая по листве, она остановилась, выжидательно наблюдая за караульными у костра, потом боком, всё время посматривая на часовых, прошла к дубу, где были привязаны пленники.
— Тихо, не шумите, — сказала фигура, приложив палец к губам. И острым ножом стала перерезать ремённые путы, стягиваюшие пленников.
Это был Чуб. Освободив пленников, он опять приложил палец к губам и тихо прошептал:
— Тикайте! Швыдче тикаёте! — и подтолкнул изумлённых Оринку и Никиту. — Геть, геть!
