— Опять кто-то идёт. Не ваши ли? — спросил он крестьян.
Те пожали плечами.
— Наши все здесь. Куда мы пошли, никто не ведает.
Зашелестели кусты и раздался голос:
— Атаман, мы здесь парня с девкой поймали.
На поляну вышел дюжий разбойник, подталкивая впереди себя Никиту и Оринку.
— Никитка! — вскричал Вороной, узнав в окровавленном парне своего сына. Он вскочил с сушины и бросился навстречу Никите.
— Оринка! — не менее радостно закричал суховатый мужик с замотанной тряпкой рукой. — Пресвятая Богородица! Жива! А мы с матерью не чаяли уж тебя и видеть…
— Батюшка! — бросилась на шею отцу Оринка. — Батюшка!
— Дочка, — ласково гладил Орину отец. — Родная. Здорова. Замёрзла. На-ко одень одёжу. — Он стал снимать с себя кафтан.
— Где ж это тебя, парень, так исполосовали? — обратился к Никите атаман, увидев при свете костра его окровавленную рубаху.
— Казаки, — дрожащими от холода губами произнёс Никита, оглядывая чужих людей. — Кнутом.
Он подошёл к костру, стараясь быть поближе к огню. Он так продрог, что зубы издавали частую дробь. Отец снял кафтан и набросил на плечи сыну.
То, что здесь у костра рядом с незнакомыми людьми, по обличию разбойниками, о которых так много говорили в последнее время, были деревенские, отогнало прочь сомнения Никиты. Он у своих. Только теперь он понял, что пережитые ужасные события остались позади. Слава Богу, он у своих.
Когда утихла радость родителей, что их дети нашлись, опять перешли к прерванному разговору. Атаман расспросил Никиту, как он попал в лагерь казаков, где он находится, велик ли обоз и сколько казаков. Отвечала Оринка. Она согрелась, на лице вновь заиграл прежний румянец.
— Я несколько раз пересчитывала их всех, — говорила она. — Всего их наберётся не более четырёх десятков. Да два десятка телег.
Атаман задумался, поглаживая кудрявую бородку.
— Завтра они хотят ехать в деревни, — продолжала Оринка. — Несколько телег он отправляет под Троицу.
— Если это так, то меняет наше дело, — задумчиво произнёс атаман. — Они могут оставить свою стоянку. Но куда они отправятся?
— Знамо дело, в Кудрино или Стройково, — ответили мужики. — Орешки сожжены, Легково разграблено, а поблизости, окромя наших деревень, более жилья никакого нету.
— К нам они пойдут, — уверенно сказал Степан Горшок. — До нас им рукой подать. Они не оставят деревни, которые рядышком.
— Значит, жди гостей, — произнёс убогий. — Вот завтра и будет вам пир, — он посмотрел на мужиков. — Вот завтрева и расквитаетесь. Встречайте — и вилы в бок! Чего вам ждать ночи.
— Отведать казацкой сабли, — тихо проговорил один из мужиков, смекнувший, куда гнул Тишка. — Одно дело ночью напасть, а другое встретиться в чистом поле.
— Если они поедут в Кудрино, то какой дорогой? — спросил атаман, обращаясь к Вороному, которого признал за старшего у крестьян.
— Дорога одна, что из Озерецкого в Хотьков монастырь ведёт. Поедешь по ней, не минуешь Кудрина.
— Вот завтра и встретим их здесь, — заключил атаман. — Или вы передумали? — спросил он, видя, что мужики переминаются с ноги на ногу.
Крестьяне переглянулись.
— Чего молчите! — первым заговорил Оринкин отец. — Сами сегодня языки чесали — живот свой положим, но не дадим в разор пустить деревни, защитим жён и детей. Сами пошли искать пособления у атамана, чтобы напасть на казаков. А теперь думаете, что пронесёт!
— Не пронесёт, — ответил Вороной. На его лице была написана решительность идти до конца, глаза сверкали из-под густых бровей. — Как порешили, так и будет. Никто не откажется, как бить ворога — днём или ночью. Так я говорю, мужики?
— Конечно, так, — проговорили мужики все разом.
А Вороной продолжал:
— Что так измордовану быть, что этак. Лучше с дубиной встретить смерть, чем с голыми руками в амбаре. Идём завтра, атаман. Встретим ворогов.
— Слава Богу, что не отступились от своих слов. — Опираясь на фузею, Чёрмный встал. — Мы с тобой, Вороной, сейчас с глазу на глаз побаем, а вам я вот что скажу, люди. Берите с собой всё, у кого что есть: рогатины, топоры, вилы, дубьё… Лучше всего багры, коими таскать казака с лошади спроворнее. Если их сорок, а завтра кои пойдут с обозами, кои останутся охранять стоянку, — значит, их много не будет. Нас числом будет боле. Вот и расквитаемся. Поняли меня, молодцы?
— Поняли, поняли, батюшка. Сделаем, как ты повелел.
— Вот и добро, — ответил Чёрмный, отпуская мужиков.
Потом он с Вороным долго и тихо разговаривали чуть поодаль, намечая действия на завтра. Потушив костёр, все — и разбойники, и крестьяне, — отправились каждые в свою сторону, договорившись встретиться на рассвете.
9.
Истошный крик Говерды разбудил Мокроуса под утро. Вскочив с разостланной на соломе епанчи, схватив саблю, ещё не зная, что случилось, забыв заложить усы за уши, он выбежал из шатра. У потухающего костра стоял Говерда с перекошенным от злости лицом. Его окружали несколько казаков: Чуб, Непийвода, Закруть и другие. Рукой Говерда показывал на дуб. Под ним пленников не было. Не осталось следа ни от парня, ни от девки.
