Надо сказать, что предводитель танцоров, судя по всему – ее отец, был чрезвычайно недоволен таким поведением дочери. Он то и дело отчитывал ее грубым голосом, а как-то раз ударил по лицу. Я хотел было вступиться за девушку, но потом посчитал, что это неудобно и что дело это исключительно семейное.
Положение усугублялось тем, что юная прелестница не только не знала ни слова по-английски, но не могла порядочно объясняться и на классическом хинди, на каком мы общались с сипаями. Она владела только собственным наречием.
Не знаю, как бы развивались события, но третьего дня, когда мы остановились на ночевку, юная танцовщица пробралась в мою палатку и воскликнула, сверкая глазами:
– Молодой сагиб и Арунья – одна судьба!
– Что? – спросил я, удивленный не столько даже ее словами, сколько тем, что она заговорила на хинди, пусть и немного ломаном. – Кто тебя научил говорить на этом языке?
– Один сипай, – отмахнулась она. – Он научил меня несколько слов. Совсем немного. – И снова повторила: – Молодой сагиб и Арунья – вот так! – При этом она сцепила пальцы двух рук и подняла их над головой.
– Арунья – это твое имя? – осторожно осведомился я.
– Да, Арунья! – Она указала на свою грудь. – И теперь Арунья и молодой сагиб – одно!
– Отчего ты так в этом уверена?
– Молодой сагиб подарить Арунье свою великую госпожу, свою великую белую мать! – воскликнула девушка и показала мне подаренный ей соверен.
И правда, на монете было отчеканено изображение нашей государыни, королевы Виктории.
– Раз молодой сагиб подарил Арунье портрет своей госпожи – значит, он хочет связать наши судьбы. Арунья согласна! Судьба Аруньи – в твоих руках, молодой сагиб!
– Мне очень лестно слышать такие слова, – начал я галантно, думая, как бы вежливо отшить туземную красавицу, – однако положение дел таково, что…
Арунья, однако, не слушала меня.
– Судьба Аруньи – в твоих руках, – повторила она с жаром, – и в знак нашего союза Арунья дарит тебе свою великую госпожу, Великую Черную Мать…
С этими словами она протянула мне круглую золотую бляху с каким-то эмалевым изображением.
Я не успел как следует рассмотреть этот подарок, поскольку в этот самый момент полог палатки приподнялся, и в нее вошел старый танцор, отец Аруньи.
Увидев его, Арунья испуганно вскрикнула и знаком показала мне, чтобы я спрятал ее подарок.
Впрочем, старый танцор смотрел вовсе не на меня, а только на свою дочь.
– Вот ты где! – воскликнул он в гневе и затем перешел на свой непонятный диалект.
