— По-видимому, он, опьяненный, одурманенный, потерявший голову, хвалился, будто получил от королевы неоспоримое доказательство разделенной любви. Несчастный малый положительно помешан.
— Боже мой! Боже мой! — прошептала Олива.
— Он помешан, во-первых, потому, что лжет, не правда ли? — спросила Жанна.
— Конечно… — прошептала Олива.
— Ведь вы, милая моя, конечно, не захотели бы подвергать себя такой страшной опасности, не сообщив мне о том.
Олива вздрогнула с головы до ног.
— Правдоподобно ли, — продолжала ее безжалостная подруга, — чтобы вы, любя господина Босира и будучи моим другом, чтобы вы, отвергая ухаживания господина графа де Калиостро, уступили капризу и дали этому сумасшедшему право… говорить?.. Нет, он потерял голову, я стою на своем.
— Но, — воскликнула Николь, — в чем же заключается опасность? Говорите!
— Вот в чем: мы имеем дело с сумасшедшим, то есть с человеком, который ничего не боится и ничего не щадит. Пока дело шло о подаренной розе или о поцелуе руки — это было ничего: у королевы есть розы в парке, и руку ей может поцеловать любой подданный… Но если правда, что на третьем свидании… Ах, милое дитя, с тех пор как у меня появилась эта мысль, мне не до смеха.
Олива от волнения конвульсивно стиснула зубы.
— Что же тогда случится, мой добрый друг? — спросила она.
— Случится вот что. Прежде всего, вы не королева, по крайней мере, насколько мне известно.
— Нет.
— И присвоили себе сан ее величества, чтобы сыграть… такого рода легкомысленную шутку…
— И что же?
— Что же? Это называется оскорблением величества. А такое обвинение заводит людей очень далеко.
Олива закрыла лицо руками.
— Впрочем, — продолжала Жанна, — так как вы не делали того, чем он хвастается, то вам достаточно будет доказать это. А первые два легкомысленных поступка влекут за собой наказание: тюремное заключение от двух до четырех лет и ссылку.
— Тюрьму! Ссылку! — вскричала Олива в ужасе.
— Тут нет ничего непоправимого; я приму предосторожности, чтобы скрыться в безопасное место.
— Разве вас также потревожат?
— А как же! Разве этот безумец не выдаст меня сейчас же? Ах, бедная моя Олива! Эта мистификация нам дорого обойдется.
Олива залилась слезами.
— Но мне то, мне-то, — говорила она, — не сидится ни минуты на месте! Что за бешеный характер! О, дьявол! Знаете, я просто одержима бесом. Из одной беды я попадаю в другую.
— Не отчаивайтесь, постарайтесь только избегнуть огласки.
— О, теперь я притаюсь в доме своего покровителя. А если я ему во всем сознаюсь?
— Прекрасная идея! Человеку, который держит вас чуть не под стеклом, стараясь скрыть от вас свою любовь; человеку, ожидающему одного вашего слова, чтобы открыто боготворить вас, — такому человеку вы сознаетесь, что позволили себе подобную неосторожность с другим! Заметьте, я говорю «неосторожность», а что заподозрит он?
— Боже мой, вы правы!
— Даже больше: это дело получит огласку, судебное расследование может пробудить у вашего покровителя сомнения. Кто знает, не выдаст ли он вас, чтобы приобрести благосклонность двора?
— О!
— Допустим, что он просто-напросто выгонит вас, что с вами будет?
— Я знаю, что погибла.
— А когда узнает об этом господин де Босир… — медленно проговорила Жанна, наблюдая за действием этого последнего удара.
Олива подпрыгнула на месте. Резким движением она разрушила все замысловатое сооружение своей прически.
— Он меня убьет. О нет, — шептала она, — я сама себя убью. Вы не можете меня спасти, — проговорила она с отчаянием, обернувшись к Жанне, — так как погибли сами.
— У меня, — отвечала Жанна, — есть в глуши Пикардии маленький клочок земли. Если б можно было до огласки, тайно от всех достичь этого убежища, то, быть может, еще была бы некоторая надежда.
— Но этот сумасшедший вас знает и всегда найдет.
— О, если бы вы уехали и были спрятаны, если бы вас нельзя было найти, то я уже не боялась бы этого безумца. Я громко сказала бы ему: «Вы не своем уме, если говорите такое; докажите!», что было бы для него невозможно; а тихонько я сказала бы ему: «Вы подлец!»
— Я уеду когда и как вы пожелаете, — сказала Олива.
— Я думаю, что это будет благоразумно, — подтвердила Жанна.
— Надо ехать сейчас?
— Нет, подождите, пока я все приготовлю. Спрячьтесь, не показывайтесь никому, даже мне. Прячьтесь даже от вашего отражения в зеркале.
— Да, да, положитесь на меня, милый друг.
— И начнем с того, что вернемся домой; нам больше нечего сказать друг другу.
— Вернемся. Сколько надо времени для приготовлений?
— Не знаю. Но запомните одно: с сегодняшнего дня до самого вашего отъезда я не покажусь больше у окна. Если же вы меня увидите, то знайте, что уедете в тот же день, и будьте готовы.
— О да, благодарю, мой добрый друг.
Они медленно возвращались на улицу Сен-Клод. Олива не осмеливалась заговорить с Жанной, а Жанна слишком глубоко задумалась, чтобы разговаривать с Олива.
Подъехав к дому, они обнялись; Олива смиренно попросила у своей подруги прощения за все несчастья, которые она навлекла на нее своей ветреностью.
— Я женщина, — отвечала г-жа де Ламотт, пародируя латинского поэта, — и ничто женское мне не чуждо.