— Андре, — начала снова Мария Антуанетта, подавляя волнение, — вы сейчас так ясно выразили свою удовлетворенность, что лишили меня надежды, которую я питала.
— Какую надежду, ваше величество?
— Не будем говорить об этом, если ваше решение настолько твердо, как оно мне представляется. Увы! Она была для меня призраком душевной радости, и он рассеялся. Для меня все — тень. Не будем больше думать об этом.
— Но, ваше величество, именно ввиду того, что это должно доставить вам удовольствие, объясните мне…
— К чему? Ведь вы покинули свет, не правда ли?
— Да, ваше величество.
— Вполне добровольно?
— О, совершенно добровольно.
— И вы довольны своим поступком?
— Более чем когда-либо.
— Вы видите, что мне не к чему и говорить. А Бог свидетель, я на мгновение поверила, что сделаю вас счастливой.
— Меня?
— Да, вас, неблагодарную, обвиняющую меня. Но теперь вы узнали другие радости и лучше меня отдали себе отчет в своих вкусах и своем призвании. Я отказываюсь…
— Все же, ваше величество, окажите мне честь хотя бы намекнуть…
— О, все очень просто: я хотела вернуть вас ко двору.
— Ах, — воскликнула Андре с горькой улыбкой, — вернуть меня ко двору?.. Боже мой!.. Нет, нет! Никогда, ваше величество, хотя мне тяжело ослушаться вас.
Королева вздрогнула. Невыразимая боль наполнила ее сердце; она терпела крушение, как могучий корабль на крохотной гранитной скале.
— Вы отказываетесь? — прошептала она и закрыла лицо руками, чтобы не выдать своего смятения.
Андре, думая, что она подавлена горем, подошла к ней и встала на колени, как бы желая своею почтительностью смягчить рану, нанесенную ею дружбе или гордости королевы.
— Полно, что стали бы вы делать при дворе со мной, печальной, ничтожной, бедной, проклятой, от которой все бегут, ибо я, злосчастная, не сумела внушить женщинам даже легкого опасения найти во мне соперницу, а мужчинам — самой заурядной симпатии, обычной между обоими полами? Ах, ваше величество, дорогая повелительница, оставьте эту монахиню, которую и сам Бог еще не принимает, находя ее слишком несовершенной, хотя он принимает всех немощных телом и духом. Предоставьте меня моему ничтожеству, моему одиночеству; покиньте меня.
— Ах, то положение, которое я хотела предложить вам, — сказала королева, поднимая глаза, — сводит на нет все унижения, на которые вы жалуетесь! Брак, о котором идет речь, сделал бы вас одною из знатнейших дам во Франции.
— Брак!.. — пролепетала изумленная Андре.
— Вы отказываетесь? — сказала королева, все более теряя надежду.
— О да! Я отказываюсь, я отказываюсь!
— Андре… — начала королева.
— Я отказываюсь, ваше величество, отказываюсь.
Тогда Мария Антуанетта, сердце которой мучительно сжалось, решила приступить к мольбам. Но в ту минуту, когда королева нерешительно приподнималась с места, вся дрожа, в растерянности, не зная, с чего начать, Андре преградила ей дорогу. Она удержала королеву за платье, думая, что та хочет уехать.
— Ваше величество, — сказала она, — окажите мне великую милость сообщить имя того человека, который согласен иметь меня подругой жизни. Я столько терпела в жизни унижений, что имя этого великодушного человека…
Она улыбнулась с мучительной иронией и продолжала:
— Имя его будет целительным бальзамом, которым я отныне буду врачевать раны своей гордости.
Королева поколебалась с минуту; но ей надо было довести дело до конца.
— Господин де Шарни, — сказала она грустно-безразличным тоном.
— Господин де Шарни! — воскликнула потрясенная Андре. — Господин Оливье де Шарни?
— Господин Оливье, да, — сказала королева, глядя с удивлением на молодую девушку.
— Племянник господина де Сюфрена? — продолжала Андре, раскрасневшись, с заблестевшими, как звезды, глазами.
— Племянник господина де Сюфрена, — отвечала Мария Антуанетта, все более поражаясь перемене, происшедшей во внешности Андре.
— И вы хотите выдать меня за господина Оливье, скажите, ваше величество?
— Именно за него.
— И он… согласен?..
— Он просит вашей руки.
— О, я согласна, я согласна, — сказала Андре, обезумев от восторга. — Значит, он любит меня! Любит меня так же, как и я его любила!
Королева, не помня себя, дрожащая и смертельно бледная, отступила назад с глухим стоном; совершенно подавленная, она упала в кресло, между тем как Андре, не помня себя, целовала ей колени, платье, орошала слезами ее руки и осыпала их горячими поцелуями.
— Когда мы едем? — сказала она наконец, когда после подавленных восклицаний и глубоких вздохов к ней вернулся дар слова.
— Едем, — прошептала королева, чувствуя, что жизнь покидает ее, и желая во что бы то ни стало спасти свою честь, прежде чем умереть.
Она встала и оперлась на Андре, горячие губы которой тянулись к ее холодной щеке.
Девушка стала готовиться к отъезду. А несчастная королева, обладательница жизни и чести тридцати миллионов подданных, подумала с горьким рыданием:
«Боже, Боже мой! Неужели не достаточно страданий для одного-единственного сердца?
И все же, — подумала она вслед за этим, — я должна благодарить тебя, Боже мой, ибо ты спасаешь моих детей от позора и даешь мне право умереть под моей королевской мантией!»