— Чего ты людей боишься? Ты же ничего не украла, это твоё орудие труда, как моя бухгалтерия, например, или шприц с лекарством в твоих руках. А сейчас, твои вещи на прилавке тоже орудие труда, вбей себе это в голову! Ты работаешь точно также, только на себя. Пойми! И не стесняйся! Хотя, что говорить, и мы через это самобичевание лож-ной стыдливостью, тоже прошли. Пока сути дела не поняли, что нас жизнь поставила перед выбором, идти на рынок, вместо того, чтобы продолжать работать по той специаль-ности на кого ты учился. Так что из этого? Ты видишь, что в стране творится, везде сокращения, увольнения. Прикажешь гордо умирать от голода вместе с детьми, или ид-ти попрошайничать, выспрашивая грошовые пособия. А может лучше пойти воровать и грабить? Ну, на последнее, мы не гожи с тобой, а на рынок сгодимся! Теперь, девочка моя дорогая, это наша с тобой работа, рынок! И чем проворнее и предприимчивее мы будем здесь, тем лучше будет успех нашего предприятия!
Ника смеялась, слыша пафосный каламбур от Валентины, узнавая в ней преж-нюю начальницу, каких в советское время было много на любом предприятии. Хотя в данное время обанкротившиеся и почти уже развалившиеся заводы и фабрики прос-таивали без дела, догнивая, и уже не вспоминая бывших своих Валентин. Тысячи ра-бочих были сокращены и уволены, некоторые сами нашли новую работу, многие, то-ли с горя, толи от безнадёги стали пить, мотивируя, что страна в бездну катится, так хоть погулять успеть бы. А вот Валентина Андреевна, схоронив мужа, умершего от ин-сульта, духом не упала, увольнение приняла как неизбежное, хотя в глубине души на-дежду на восстановление завода всё же лелеяла. Ныть, да сетовать на судьбу свою, в от-личие от многих других тоже не стала, а наскребла по родным да знакомым кой-какую сумму денег, да рванула в Москву за ширпотребом. Детей поднимать, кормить, учить, всё равно нужно было только ей одной.
— Ной, не ной, а детей кто накормит кроме меня? Да и самому бы не оскотиниться в лихую годину, тоже умение нужно! Сколько нас таких, в разгул пьяный уходит. Уже непонятно отчего, наверное, от изобилия дурных денег. А труд, даже такой как наш, он, и на Луне труд, его ценить нужно…
Полная женщина, горестно вздохнув, осуждающе качала головой:
— Эх, жизнь! Превратили страну в сплошной базар, а нас женщин в ломовых лоша-дей. А что будет дальше, неизвестно! Хотя расслабляться не стоит, да и о прошлом тужить нечего…
Ника была согласна с ней, со всеми её доводами. Многого не добьёшься, если будешь бояться и жить с извечной оглядкой на прошлое. Она вывела эту истину! Она поняла, наконец, это правило жизни. И стала работать! Как ломовая лошадь!
Поездка — рынок- дом- поездка… — вот её извечный маршрут. Через каждые две недели, а то и каждый понедельник она уезжает в Москву за товаром. Дома остаётся мама с детьми. И если Марию вначале всё это раздражало и нервировало, то теперь, глядя на дочь, прибывшую с поездки с огромными сумками, она лишь вздыхает и качает головой. А иногда Ника безбоязненно оставляла детей одних, если Марии было некогда. И хотя это было очень редко, но Ника знала, что несколько дней дети смогут прожить без неё. Они уже выросли!
Полгода прошли так быстро, что Ника, всецело поглощенная то ремонтом дома, то ра-ботой, почти забыла о Толике, а если и вспоминала о нём, то уже безболезненно, как о чем-то далёком, и почти забытом. Он так и не ответил ей на два письма, которые она послала ему вскоре, уже, после того как купила квартиру в старинном доме. Что она хо-тела от него, когда писала те письма? Да и хотела — ли? Нет, она не хвалилась, когда писала, что у неё всё в порядке. Она писала ему, как отцу о его детях, о том, как они ску-чают, особенно Данилка. Как он вспоминает его, Анатолия, каждый день, и всё выспра-шивает, когда приедет папка?
— У нас всё хорошо, если не считать того, что весь вчерашний день мы сидели без света. Выбило пробки, а ты ведь знаешь, как я боюсь электричества. Видишь, как пло-хо женщине без мужчины! Но, в остальном, у нас всё нормально. Пиши! А если при-едешь, хотя бы в гости, будем очень и очень рады. Особенно Данил.
Целуем. Твои дети и я, Ника.
Потом она ещё раз ему написала. А две недели назад пришло письмо. Данилка, при-нёсший его с криком:
— Это от папы! — торжественно вручил его Нике, а сам во все глаза следил за тем, как она вскрывает конверт.
— Читай мама, читай! — теребил он мать.
И Ника, проглотив комок, мешавший ей в горле, тихо произнесла:
— Здравствуйте мои дорогие! Вероничка, Герочка и мой славный сынок Данилка!
Я очень долго не решался вам написать. И это письмо, будет ли оно дописано и отправлено, тоже не знаю. Но как-бы я хотел вас увидеть, обнять и расцеловать…
У Ники перехватило дыхание, она выронила листок, закрыла лицо руками. Данил-ка, очевидно, решил сам дочитать письмо, так как раздались бубнящие звуки, но вскоре нетерпеливый голос произнёс:
— Мама, что здесь написано? Я не разберу…
Ника подняла голову, и, взглянув на лист бумаги, который протягивал ей сын, прочи-тала:
