— Я должна мама делать всё сама, и не мешай мне! Пойми, я должна что-то делать…
— Ну и ладно, ладно! — торопливо соглашалась Мария, с удивлением вглядываясь в свою младшую дочь, замечая что-то совершенно новое в её облике, в худенькой по де-вичьи фигурке, в хрупких плечах, в глазах, которые уже не были спокойны как прежде.
Теперь в её дочери появилось что-то иное, сильное, не терпящее возражений, и как ни странно, что-то знакомое ещё с детства, когда дочь была девочкой, бегала по улице босиком и дралась с мальчишками. Но ведь то было детство!
И Мария смирилась, вздыхая. Нет, ей не понять Веронику. Она никак не могла воспри-нять того, как можно бросить мужа, прекрасного человека, и всё начинать сначала, одной,
и с двумя детьми. Нет и нет! Ей не понять дочь! А в то, что Анатолий пьет, и нашел дру-гую женщину, она не верит. И может так даже лучше, что Вероника живёт отдельно. Она её дочь, но мало ли чем можно обидеть друг друга. И то, что Ника торопилась с ремонтом, и въехала в квартиру за две недели до Нового года, этому Мария не противи-лась. Дочь взрослая и умная женщина. Но стоит лишь матери завести разговор о Толи-ке, как Ника становится похожа на каменную статую. Поэтому Мария старается её уже не тревожить, и больше молчит. И даже на решительное заявление дочери о том, что она займется торговлей, Мария тоже почти ничего не сказала. Может это и правильно. Пусть Вероника думает сама. И сама решает, как ей жить. А как мать, Мария поможет дочери во всем, насколько это будет в её силах.
От покупки квартиры остались кой-какие деньги, и в один прекрасный день, Ника съездила в Москву, и привезла на продажу вещи. Так, дешёвку, но всё ушло по сходной цене. Торговала Ника на рынке. И хотя она уже не первый день приходила сюда, но каждый раз, каждую минуту, она готова была сорваться с места, и бежать бегом от како-го — нибудь, мало-мальски знакомого лица. Ведь, несмотря на то, что после окончания школы прошло больше пятнадцати лет и мало кого можно было узнать в этих изме-нившихся с годами мужчинах и женщинах, но потайной страх разоблачения, чувство то-го, что ты занимаешься каким-то постыдным делом, совсем не приемлемым для неё, заставляло Нику каждый раз то бледнеть, то краснеть, или того хуже и смешнее, ны-рять под высокий прилавок, и с бьющимся сердцем отсиживаться там, пока объект её "внимания" не проходил дальше. Тогда подружки по торговле заглядывали под прила-вок, и, хитро поблёскивая глазами, сообщали, что гроза миновала.
Гроза миновала! Господи, да неужели эти располневшие солидные мужчины с брюш-ком, и есть её бывшие мальчишки — одноклассники, или потерявшие стройность женщи-ны, и есть те самые девочки из десятого "Б" класса. Неужели они не поняли бы её? Но каждому не объяснишь, отчего и почему, она оказалась опять в этом городе, почему стоит она здесь на рынке, и торгует малокачественным китайским тряпьём, в котором сейчас заключен великий смысл. Смысл её существования, и даже благополучия! Сидя под прилавком, она ненавидела себя за трусость и малодушие, ругала себя за этот страх, и говорила сама себе, что это по-девчоночьи глупо, прятаться от бывших знакомых и одно-классников. Ника сама себя уверяла, что в следующий раз ничего подобного не произой-дёт, н о проходило время, и всё повторялось вновь. Рядом стоящие женщины посмеива-лись над этой слабостью Ники, но их усмешки были не злобивы, а даже добродушны. Видно, что и они сами " пережили" этот синдром, "страха разоблачения". Пережили, и стали спокойны! Ведь они, в прошлом законопослушные рабочие и служащие, совсем не думали, что когда-то жизнь заставит их заняться тем, что раньше называлось спекуля-цией, за которую можно было угодить в тюрьму. А теперь пол- страны занималось "узако-ненной спекуляцией", к которой их подвела жизнь, судьба или всё та же страна, а по-нятие постыдности, так и не исчезло.
— Ты ещё молода Вероника, и наивна! — говорила полная симпатичная женщина Валентина Андреевна, в прошлом ведущий экономист на крупном машиностроитель-ном заводе, а теперь " обычная базарная баба", как она говорила о себе.
