— Инка, — сказал я, — а тут никто не спит. Общежитие, брат, вовсе не для жилья. Здесь мы занимаемся, кормимся, сапожничаем, а спим на крыше. Красота! Ну, пойдем. Бери матрац и пойдем.
По пожарной лестнице залезли наверх. Там уже было все общежитие. Девушки спали по одну сторону крыши, ребята — по другую. Мы разложили свои матрацы и вскоре уснули. Первые чудесные теплые, но еще не жаркие лучи солнца разбудили нас. Отсюда, с крыши, был виден наш институтский хлебный ларек, и мы долго нежились на своих покатых «кроватях», ожидая, когда его откроют. Потом мы позавтракали селедкой с хлебом, выпили чаю и долго лежали на песке возле Семнадцатой пристани.
Волжская гладь переходила вдали в заросли камыша. Приходили и уходили пароходы. Черная громада нефтеналивного танкера медленно поворачивалась на якорях у самого камыша. Песок был теплый, за ночь он не успел полностью остыть. Мы лениво говорили о том, о сем, вспоминали общих друзей. И мир казался спокойным, как Волга, свободным, как свежий ветер над ее гладью, светлым, как солнце, теплым, как песок, на котором мы лежали.
Валентин Ушаков… Милый растрепа, добрый, отзывчивый, смелый. Китель летчика нараспашку, кирзовые сапоги пехотинца, застиранная тельняшка. Я часто видел тебя на улице, и каждый раз мы улыбались друг другу. Потом разговорились, подружились. Много ли надо, чтобы подружиться, когда тебе двадцать лет и когда не знаешь, что будет с тобой через день или месяц.
— Я ж вольнонаемный, — сказал ты мне, когда я задумчиво рассматривал твою сборную форму. — Вот долечусь и обратно, туда…
Был ясный, солнечный день. Мы сидели в скверике на берегу бурной, желтой, в разводьях нефти, стремительной Сунжи. Скамья была изрезана пронзенными сердцами, инициалами, именами.
— Смотри, Мишка, — вдруг сказал Валентин. — Тут нацарапано «Валька плюс Женька», вот здорово! Мою жену зовут Женька, честное слово.
— Ты женат?
— А ты нет? Так я тебя женю, честное слово. Это, знаешь, моя Женька в два счета провернет. Она по этому делу зверь, а не человек. Я тебе точно говорю. Вот только сегодня поссорились. Но тут уже не жена…
Валентин помолчал.
— Жена — это брат не все… — продолжал он, и лицо его омрачилось. — Родственнички у меня появились. Настоящие шакалы.
Валентин встал, зашел в кусты и вытащил оттуда белого, как снег, шпица с черными слезящимися старческими глазами.
— Пристали ко мне, что ты, говорят, за мужчина, песику одиннадцать лет, в доме держать никак нельзя, пойди и брось в воду, брось в воду, и все!
— А пес понимает вроде, — сказал я. — Смотри, дрожит как.
— А ты думал? Буду ждать, пока стемнеет. А то давай вместе, а, Мишка? Вместе его… Камень привяжем… Ну, будь другом, они ж меня загрызут.
Никогда вечер не наступал так медленно. Прохладный ветерок потянул от реки. Мы привязали песика к скамейке, чтобы не мозолил глаза, а сами пошли к реке. Вот тогда-то Валька и рассказал мне свою удивительную жизнь. Он был родом из Калинина, перед войной учился в Ленинграде, в каком-то высшем летном училище Гражданского воздушного флота. С первых же дней войны получил бомбардирог.щик. Налетал сорок часов и был сбит. Самолет больше не дали, стал десантником. Был сброшен в Крыму, попал в окружение. Вплавь пересек Керченский пролив, один из всей части. Вновь фронт. Где-то под Ростовом пошел на пулемет, время от времени строчивший в темноте. Его же друг и товарищ не заметил, что Валентин уже подобрался вплотную к немецкому пулемету, и швырнул гранату.
— Можешь пощупать, — сказал Валентин, поворачиваясь ко мне спиной.
Я провел рукой прямо по кителю, и во рту как-то сразу пересохло: спина Валентина была вся в буграх и вмятинах.
— Шестнадцать осколков, — сказал он мне. — Вот и дали на шесть месяцев.
Наконец стемнело. Мы вернулись к скамейке. Валька отвязал песика и, отстегнув ремешок, с размаху хлестнул белый комок.
— Теперь мне домой и носу нельзя показать, — сказал он.
— А пес-то как помчался, — сказал я. — Видно, дорогу знает…
— А шут с ним, пусть живет… А ты, Мишка, не женись, понял?
Я повел Валентина к себе. А назавтра к нам заявилась — и откуда она узнала адрес нашего общежития? — Валькина супруга.
— Валька, домой! — закричала она с порога. — Валька, немедленно домой!
— Я здесь останусь! — упрямо заявил Валентин. — Мне и здесь хорошо. — Он, однако, поднялся с койки и стал заправлять тельняшку в штаны.
— Ты слышишь? И без всяких разговоров! Домой!
Широкоплечая, пышущая здоровьем девчонка с выпуклыми голубыми глазами вдруг вцепилась в Валентина своими полными, видимо цепкими, руками и заревела белугой. «Домой! Домой! — повторяла она, топая ногами. — Немедленно домой!»
— Ты уж извини, — смущенно сказал Валентин. — Она у меня такая, понимаешь, любит меня.
