Обито сам принимал чакроподавляющие пилюли, но шиноби АНБУ всегда были рядом. Недоверие и пристальная слежка были не просто предсказуемыми, а закономерными. И только когда уставший Какаши в очередной вечер заходил проведать его, меланхоличный жест рукой принуждал шиноби покинуть помещение и оставить их с Обито наедине.
Саске отпустили раньше.
Как правило, позитивных слов с того момента от Какаши было не дождаться, а негативные темы он не поднимал. И если Обито сначала, как только стал чувствовать себя лучше (насколько только могли позволить ежедневно навещающие его ирьёнины), стремился разузнать побольше, то сейчас, по прошествию стольких дней, он почти отчаялся выяснить хоть что-либо о себе или…
— Что с ней? — как-то спросил Обито, и словно предвосхищающий этот вопрос Какаши не дал давящей тишине надолго затянуться.
— Про твою спутницу я мало что знаю, — коротко ответил Хатаке, краем глаза заметив нахмуренные брови и поджатые губы бывшего товарища, на что предпочёл лишь едва слышно вздохнуть.
Всё же она спасла его, и пускай Какаши не был до конца уверен в степени их близости, замечал, с каким волнением Обито пытался заговорить о ней. Какаши и правда не знал никаких подробностей, ведь после окончания войны Райкаге предпочёл единолично решить вопрос о бывшей шиноби его деревни.
«Нигаи Хирагава — отступница и ныне опаснейший преступник, который в ходе войны был на противоположной от Альянса стороне». Какаши и никто другой не стали вмешиваться во внутренние дела Облака, оставляя решения за Эйем.
И хотя, уже будучи Хокаге, Какаши попытался смягчить Райкаге и даже предложил взять Нигаи под крыло Конохи, тут же получил резкий отказ. Но этого и следовало ожидать: касательно Обито и его будущего он высказывался ещё менее лестно.
Большой подвижкой стал личный разговор Обито, Наруто и некоторых Каге зимой. Хатаке отстранили от этой встречи, поэтому встретив смятенный взгляд Мэй, задумчивого Ооноки и непременно ободрительно улыбающегося Узумаки после их переговоров, внутри Какаши всё разом успокоилось. Требования, которые выдвинули Каге спустя некоторое время, Хатаке охотно подписал.
***
Прошло около полугода после освобождения Обито из тюрьмы Конохи. Мужчина не знал, как относиться к дарованной ему свободе, но сейчас, когда он неторопливо шёл по безлюдной улице и чувствовал на себе лучи тёплого вечернего солнца, он точно был благодарен Какаши, который приложил немало усилий, чтобы смягчить его приговор.
Поначалу он совсем не узнавал Коноху, а когда Обито в глаза впервые ударило неяркое зимнее солнце, он, изо всех сил щурясь, вовсе подумал, что во сне. Сейчас, спустя столько месяцев относительно спокойной жизни, это казалось ему забавным.
Жизнь была спокойна лишь относительно потому, что зачастую не потерявший сноровки и предельной внимательности Обито всё же замечал на деревьях и крышах шпионов старейшин деревни, в штыки принявших его освобождение и последующую службу при Хокаге. А из раза в раз, стоило только Обито появиться на хотя бы немного людной улице, каждый человек словно был обязан обернуться на него и укоризненно нахмурить брови. Какаши ничего не мог с этим поделать, поэтому Обито избрал путь наименьшего сопротивления и решил поменьше появляться среди народа, спокойно принимая свою участь. Хотя, стоит признать, многие жители Конохи относились к нему хотя бы не с полной ненавистью.
Обито остановился возле ворот, ограничивающих квартал Учиха от остальной деревни. Поблекший мон клана привлёк внимание мужчины издалека: в его детстве он однозначно выглядел ярче и благороднее. Сейчас же эти трещинки, исчертившие герб Учиха возле главного входа, не придавали ему величия — скорее наоборот. Обито с тяжёлым вздохом прошёл дальше, старательно выкидывая из головы горчащие воспоминания о судьбе его клана… которую также во многом решил он.
Он знал, что Саске, его единственный оставшийся клановый родственник, тоже изредка приходил в это место до того, как отправиться в путешествие. Его не слишком волновали планы соклановца, но в чём-то Обито ему даже завидовал. Например, в том, что он мог выходить за пределы Конохи без страха сразу же быть казнённым. Хотя Обито давно лишился страха за свою жизнь, защитные метки, поставленные на его теле при помощи фуиндзюцу, иногда напоминали ему обо всех «запретах».
Это походило на ошейник или, скорее, цепь с шипами, какую надевают только на самую свирепую и злую собаку из-за страха быть растерзанными. И на каждый случайный промах, на каждое лишнее и потенциально опасное движение его решительно одёргивали. Хотя Какаши спустя пару месяцев всё же тайно смягчил действия кандзи и убрал половину знаков, полностью потоки чакры Обито так и не восстановил, особенно те, что отвечали за Мангекё. Но жаловаться было глупо: изначально Обито не мог активировать даже обычную форму шарингана, и все попытки заканчивались мучительной резью в глазах и болью по всему телу. И если первое было результатом невосстановленной циркуляции чакры, то второе — целиком и полностью заслуга фуин-меток.
