— Да. Зная, что у него больная жена, глупые дети, голодные внуки, убогие племянники, я бы опустил на его череп кирпич, булыжник, обрезок трубы... У нас повысили пенсии сиротам, многодетным матерям, инвалидам с детства — дурным, кривым, неудачно родившимся... Не помрут. Выживут. Выбор оружия диктуют условия. Я не могу выступить против него открыто — мне попросту сломают хребет.
— В прямом смысле слова? — уточнил Шихин.
— И в прямом ломали, — ответил Вовушка, улыбаясь, но на этот раз не было в его улыбке стеснительности, просьбы простить за невежество. Так улыбается хирург во время операции, водитель на крутом вираже, дрессировщик, уламывающий строптивого тигра.
— Но письмо можно и подписать.
— Подписанное письмо — это мнение одного человека, со своими недостатками, расчетами, может быть, даже корыстными. Анонимка как бы свыше. Ее автор неизвестен и потому неуязвим. У нас ведь как принято — чуть человек высунется, подставится, чуть из траншеи приподнимется, сразу по нему огонь. Кто такой? Чем дышит? С кем живет? И никого не волнует — о чем, собственно, он написал, что растревожило душу его, что смутило разум его... Анонимка сильнее, — повторил Вовушка. — У анонимки есть важное преимущество — она бьет человека в самое уязвимое место, даже в то, о котором не знаешь. Я, к примеру, пишу, что этот человек ворует, но начальник, получивший анонимку, прекрасно знает, что моя жертва еще и блудит, подделывает подписи, берет взятки, носит чужие ордена, слушает но ночам зарубежные голоса, а нашим родным голосам доверяет не слишком... То есть анонимка — это самонаводящаяся ракета с разделяющимися боеголовками.
— А на друзей не приходилось доносы писать? — невинно спросил Ошеверов.
Но Вовушка только усмехнулся его коварству.
— Анонимка и донос — вещи разные, — сказал он. — Тебе объяснить их различие?
— Если не трудно.
— Пожалуйста. Доносом можно обвинить человека в государственной измене. Но когда ты вскрываешь перед общественностью супружескую измену — это анонимка. Называя мое письмо доносом, ты пытаешься меня обидеть. Разумом своим ты еще не постиг разницы, однако нюх твой собачий, обостренный салехардскими морозами, нутро твое, подсознание эту работу уже проделали. Отвечаю — доносов не писал. И на самого злого врага ненапишу. За доносами кровь. Кровь миллионов, если угодно. Как пишут в газетах — лучших сынов и дочерей.
— А за анонимками?
— А! — Вовушка махнул рукой. — Семейные, служебные неприятности.
— Значит, на друзей не писал? — повторил вопрос Ошеверов.
— Тебя, Илья, заклинило на самом слове. Если анонимка, значит, ужас, позор! Все проще. Анонимки пишутся и для пользы дела, и не так уж редко... Например, я обвиняю человека в чем-то несусветном. Его проверяют — не крал ли слонов на складе, не использует ли крокодилов в корыстных целях, не предавался ли бесстыдству с Софи Лорен... Убеждаются — чист. И к человеку даже симпатия возникает как к невинно оклеветанному людьми злыми и завистливыми. И он начинает набирать очки. Ребята, вы упускаете самое существенное. Анонимки — это продолжение наших достоинств и наших недостатков. Они получили потрясающее развитие, обрели популярность и массовость в пашей стране не случайно. Их породили формы общественной жизни, в которых мы обитаем. Если выступаю за начальника — ссорюсь с коллективом, выступаю за коллектив — навлекаю гнев начальства. И я молчу, чтобы, не дай Бог, не выдать своего мнения. Я вообще отказываюсь от вкусов и привязанностей, чтобы только не разоблачить себя. Штирлиц в ставке Гитлера — беспомощный кутенок по сравнению со мной. Я чаще рискую, прячусь и лукавлю из-за таких мелочей, которых он и не замечает! А вы? Вы живете иначе? Ни фига, ребята! У меня был случай — пришлось на самого себя... Вы слышите? На Сподгорятинского анонимку написал! И не потому, что пошалить захотелось, — для пользы дела!
— Боже! — Ошеверов был сражен. — В чем же ты обвинил себя?
— В плагиате, — Вовушка смущенно улыбнулся. — Когда я пробивал свою лазерную приставку к теодолиту, поначалу со мной даже разговаривать не хотели, дескать, не дано тебе что-то придумать. И штаны у тебя не такие, какие положены изобретателю, и стрижка диковатая, и фамилия какая-то уж больно простецкая. Не дано, и все тут. Да еще лазер! Впервые в мире! Хохотали до колик. Одному даже «скорую помощь» вызвали, но он и в машине все икал да порывался хохотнуть... Помер, бедняга. Не довезли до больницы.
— Как, номер? — не понял Ошеверов. — По-настоящему?
— Называй как хочешь. Что-то у него в организме оборвалось и... Клиническая смерть. А у них такой случай впервые, чтоб человек от смеха помирал... Пока искали обрыв, пока нашли, клиническая смерть и кончилась. Наступила... ну, уже всамделишная. Так и хоронили бедолагу с улыбкой на устах. Могильщики эти, гробокопатели или как их там... зарывать отказывались, он, говорят, живой, вначале чуть улыбался, а когда к яме поднесли — улыбка до ушей, зубы сверкают, сам розовый...
— Может, он и был живой? — усомнился Шихин.
