Вот Нефтодьев должен появиться. Он несет в себе чертовщину и сумасшествие. Такие люди сопровождают нас по жизни, и если вначале их мелькание перед глазами тяготит, то потом мы не можем без них обходиться, какая-то сила тянет нас к ним, чем-то мы от них питаемся. Слишком просто было бы объяснить жаждой собственного превосходства, скорее, мы ощущаем зависимость. Кажется, что всегда можно оборвать связь с этими выжившими из ума людьми, но когда пытаемся это сделать... Не тут-то было. Без них существование становится пустым, нам не хватает безумных взглядов, бессвязных речей, их безмерной уверенности в истине, которой они якобы обладают. Они не выдержали напряжения жизни и пребывают в мире, где опасности подстерегают их на каждом шагу — в родном отечестве, на обратной стороне Луны, в шихинском саду, даже оставаться наедине с самими собой они остерегаются. И правильно делают.
И, конечно, Тхорик. Он немного раздался, очки стали толще, глаза за ними сделались крупнее и выразительнее, от жизненных успехов ягодицы его расслабились, и не было в них уже прежней юношеской напряженности. Он тоже перебрался в столицу, но не как Шихин, а но приглашению, по переводу, за государственный счет, и не один контейнер заказывал, как Шихин, а целых три. Водитель упрекнул и его — за то, что поскупился и не заказал четыре. Ныне они встречаются с Шихиным в одних коридорах, не часто, но встречаются, и если обстановка позволяет, не узнают друг друга. В бумажки смотрят, газеты на ходу разворачивают или делают вид, что увидели кого-то желанного в конце коридора. А если уж деваться некуда, бросаются друг другу навстречу, жмут руки, хлопают по плечам, улыбаются до хруста за ушами и тут же разбегаются — торопясь, оглядываясь и делая ручкой.
Нет, Тхорик нам не пригодится. Ну его! Стреляться не заставишь, слишком он для этого трезв.
У федуловской бабы привычка — оттягивать сквозь платье резинку трусов и, бросая ее, звонко щелкать по мягкому животу. Видно, ей душно в срамной шерстяной темноте, и она время от времени запускает туда струю свежего воздуха.
Васька-стукач. Молчит-молчит, а потом как разразится руганью, как пройдется по нашим порядкам! Но все спокойны, знают, что он просто задает тему, ему но должности положено. Но когда ругается, трудно отделаться от ощущения, что он искренен. Конечно, искренен, ведь под одним небом живем.
Ружье. Оно должно быть старым, не просто ржавым, а именно старым, с длинным граненым стволом. Патроны отсырели, спусковой крючок проржавел, приклад обгрызли мыши.
Стреляться нужно на рассвете. И чтоб был туман. И дубы в тумане.
На чердаке загородка для Нефтодьева. В доме он появился никем не замеченный и жил никем не замечаемый.
Молодая мосластая баба в гамаке. Медлительная и созревшая для греха.
Адуев на постаменте. С блажным блеском в глазах и с каплями морских волн на лысеющем темечке.
Шихин собирает бутылки и сдает их в приемный пункт но двадцать копеек за штуку.
Смерть Ошеверова. Он уже выздоравливал, но неожиданно ему стало плохо в больничном туалете, и он рухнул на загаженный кафель. Два часа пролежал ночью, и, надо же, никому не приспичило, никто не пришел на помощь. И он умер.
Солнце поднималось все выше, заливая светом террасу. Свесив набок длинный, влажный язык, Шаман лежал на солнечном квадрате и нетерпеливо поглядывал на всех, боясь упустить момент, когда произойдет что-то важное. Но гости никуда не торопились, в их словах он не слышал призыва отправиться в лес, искупаться в озере, не звали его на станцию, никто не откликался на скрежет тормозящей электрички. Но когда еле слышно скрипнула калитка, Шаман поднял голову и радостно насторожился. Так и есть. Он не зря томился в ожидании. Кто-то шел по кирпичной дорожке, разговаривал вполголоса, значит, пришел не один человек.
И в самом деле, вскоре из кустов под звонкий лай Шамана выбрались двое. Мужчина был в джинсах, в майке с собаками на груди, на шее у него висел фотоаппарат. Следом шла молодая женщина в светлом платье из мешковины. Женщина была смущена и потому особенно хороша, ее даже хотелось назвать девушкой, да, наверное, никто к ней иначе и не обращался.
— Ой! — воскликнул Вовушка обрадованно. — Смотрите! Вадька!
Вовушка вышел из сумрака дома, глаза его еще не привыкли к солнечному свету, и только этим можно объяснить вопиющую оплошность, которую он допустил.
— А кто это с тобой такой нарядный? Наталья? Иди сюда, Наталья, буду тебя приветствовать!
— Это не Наталья, — невозмутимо ответил гость. — Ее зовут Света. Я ей очень нравлюсь, она тоже слегка мне нравится, и мы решили, что неплохо бы денек нам побыть вместе. Надеюсь, вы не будете возражать, если мы проведем его здесь?
Света взглянула в глаза появившимся на крыльце людям, улыбнулась Вовушкиному конфузу и сделала наилучшее из возможного — присела у цветов и, не гася улыбки, погрузила в лиловые флоксы зардевшееся лицо.
— Какие хорошие цветы, — сказала она. — Верно, Вадим?
— Здесь все прекрасно. Особенно Вовушка, — ответил Анфертьев.
