Да, они получились пошловатыми. Права, тысячу раз права Евгения Александровна, которой, боюсь, придется опять перепечатывать эту рукопись, когда подобные авторские отступления она называет «похабщиной». Автор далеко не всегда с ней согласен, но здесь он невольно выдал свое пренебрежительное отношение к Ваське, причем сделал это недостойно, с каким-то злорадством. Нехорошо. Ну, есть у человека маленькая слабость, подрабатывает на стороне лишнюю копейку, гражданскую озабоченность проявляет, охраняя своих друзей от опрометчивых устремлений. И, видя потрясающую действенность своих донесений, он решил, что этот способ поможет ему и в личной жизни. Ан нет. А ведь мужику-то под пятьдесят, зубы далеко не все, были времена, когда улыбка Васьки-стукача сверкала золотом, однако многое с тех пор переменилось, золото проелось, и однажды остатки его нечаянно были даже проглочены по пьянке и ушли, ушли в зловонный общественный туалет на Калужском автовокзале. Васька это почувствовал остро, с болью не только нравственной, ребята, не только финансовой.
Так вот, когда все выяснилось и анонимка получила огласку, имя Васьки-стукача покрылось рогатым позором, и он вынужден был оставить работу, уехать куда-то, снова вернуться — заметался Васька, заметался, и даже на время прекратил свою важную общественную работу, в результате чего образовался в личных делах наших героев почти годичный просвет.
Но что происходит дальше! Первая Васькина жена, от которой он ушел, пылая любовью к этой подлой изменщице, подала на него в суд за неуплату алиментов, а изменщица, уйдя от него, тоже потребовала средств на содержание. В результате жизнь для Васьки, можно сказать, повернулась одной из своих самых тяжких сторон. Не тогда ли он и взялся за ночные свои писания, надеясь постыдным ремеслом поправить пошатнувшееся благополучие?
Хотя нет, раньше.
Гораздо раньше.
Но до какой степени безысходности и злой ревности нужно дойти, чтобы написать подметное письмо на жену, без которой он жить не может и готов принять ее, большеглазую, нервную и насмешливую, в любом виде, чтобы привести домой, обмыть, обтереть и уложить в постель! Для этого нужно потерять рассудок. И Васька-стукач его потерял. Вместе с ним он потерял остатки гордости, мужского самоуважения, впрочем, нет, не потерял, он сознательно отказался от всей этой нравственной дребедени, поняв затуманенным горем умом, что ничего это не стоит но сравнению с ушедшим счастьем. И до чего, ребята, все дошло, до чего докатилось, до каких печальных границ бытия — она не пустила его в дом, и он вынужден был жить какое-то время у Шихина. А однажды, выпив стакан кубанской водки, в те времена она еще продавалась в гастрономе на улице Болгарской, отправился в милицию и потребовал, чтобы его вселили в свою же квартиру. И его вселили. С помощью группы захвата, которой в этот вечер нечем было заняться. На следующий вечер все повторилось опять, но, к сожалению, захватчики выясняли отношения с цыганским табором, самовольно вселившимся в дом Валентина Павловского, а сам Павловский в это время снимал фильм об опасности самовозгорания в бытовых условиях...
Да что это мы все про Ваську да про Ваську! Он, может, того и не стоит.
Хватит о нем.
Возвращаемся в шихинский сад.
Под дубом, в зарослях малины утренние труженики разделись догола и ну плескаться, ну отмываться да озоровать! Вода из колодца была холодная, так что повизгивали все помимо своей воли. Розовая ошеверовская спина оказалась удивительно похожей на спину знаменитой купальщицы Ренуара. Илья, видимо, знал об этом, и движения его были величавы, исполнены внутреннего достоинства и сознания собственной значительности. Выставить его в Музее имени Пушкина — и очередь желающих полюбоваться роскошными ошеверовскими формами, цветом и наполненностью его тела выстроилась бы на Волхонке ничуть не меньшая, чем к картинам миллиардера Хаммера. А вот Шихин выглядел явно тощеватым, и Автор даже затрудняется назвать какое-либо известное полотно, которое хотя бы отдаленно напоминало о шихинском телосложении и облагородило бы его одним лишь сравнением. А Вовушка, несмотря на упитанность, был мускулистым, мышцы четко просматривались на его животе шоколадными плитками, которым в наше время может похвастаться разве что один человек из тысячи. Подобное Автору довелось видеть на некоторых статуях в солнечной Греции, да и то не при всяком освещении.
— Эй вы! Три грации! — хохотала на крыльце Валя. — Поторопитесь! Картошка стынет!
— Картошкой тебе не отделаться! — кричал Ошеверов, приплясывая и повизгивая под струями воды. — Ты давай чего покрепче, погорячее, а то как бы пол опять не провалился к чертовой матери!
— Перебьетесь! Указ, слава Богу, еще никто не отменял!
