— Почему же, я могу ответить... — Игореша говорил, явно преодолевая внутреннее сопротивление, ему неприятно было оправдываться, коробила бесцеремонность Ошеверова. — Я не писал, — проговорил он и, чувствуя вымученность этих слов, добавил: — И не собираюсь.
— А ты, Вовушка? — круто повернулся Ошеверов всем своим розовым корпусом.
— На Митьку? На Митьку, вроде, нет. Если это важно, могу" уточнить, у меня копии остались. Дело в том, ребята, что я отвечаю за каждое слово в анонимке, поэтому раскрытие меня не пугает. Анонимка — это жанр, своеобразное выражение своего мнения, позиции... Не подписывая письмо, я тем самым придаю ему вес, убедительность, неоспоримость. Это уже не только мое письмо, это глас народа! Раза два или три меня раскрывали, — Вовушка конфузливо улыбнулся. — Ноя сознательно оставлял в письме следы, чтобы они, поломав голову, все-таки догадались, кто писал. И догадывались. Не дураки. О, как со мной разговаривали! Уважительно, обстоятельно, с извинениями... А когда своим именем подпишешь, даже ответа не пришлют, — Вовушка заморгал глазами, словно до сих пор переживал обиду.
— Ладно, с тобой мы еще разберемся, — хмуро проговорил Ошеверов. — А ты, Васька? Писал?
— Анонимку? — переспросил Васька-стукач. — Нет, анонимок я не писал. Кроме одной. Но о ней ты знаешь.
— Так, — протянул Ошеверов, оглядываясь по сторонам и прикидывая, в кого бы еще воткнуть свой твердый указательный палец, у кого бы еще потребовать ясного и четкого ответа. — Так.
— А ты, Илья, не писал? — спросил Игореша, затаенно улыбаясь. — А то ты весь в таком горении, что у меня невольно возникают всяческие мысли. А?
— Но ведь я же и затеял разговор, — растерялся Ошеверов.
— Может, ты потому его и затеял... Ну, сам понимаешь...
— Ребята! Как на духу — не писал.
— Знаете, кончайте, — проговорил Шихин, падая в плетеное кресло. — Далась вам эта анонимка... Я здесь. И я доволен, что я здесь. Какие силы меня сюда забросили, уже не важно. Я даже благодарен этим силам. Они уделили мне внимание, поместили в этот сад, в этот дом, в это кресло... На кого из нас не писали, ребята! Замнем для ясности. Если у человека нет возможности сказать впрямую о чем-то, то как ему удержаться от анонимки? Верно, Вовушка?
— А зачем от нее удерживаться? Анонимщик — это человек неуспокоенный, граждански активный, жаждущий борьбы и схваток! Двигатель прогресса! Где бы мы сейчас были, не будь у нас доносчиков, анонимщиков, стукачей и слухачей! В каменном веке. Как бы мы боролись с нетрудовыми доходами, вредными идеями, склочными соседями, самогонщиками, дурными начальниками, как?!
— Вот и я говорю, — подхватил Шихин.
— Митька! — предостерегающе проговорил Ошеверов. — Перестань заниматься словоблудием. Скажи, ты согласен и впредь пожимать руку сволочи, пить за нее, лобызать ее свиную харю?
— Конечно, — легко улыбнулся Шихин. — Ведь эта сволочь — мой друг. Как же мне не пожать ему руку, не выпить за его здоровье?
— Но в таком случае ты будешь каждого немного подозревать, слегка опасаться. Хочешь ты того или нет, но и меня ты станешь недолюбливать. Мне этого, Митя, не надо. Я хочу твоей любви безраздельной, преданной и по гроб.
— Именно так я тебя и люблю.
— Но я хочу, чтобы ты и Селену любил так же!
— И за Селену не беспокойся.
— А вон Васька стоит, смотрит, слушает... Как с ним быть?
— Васька анонимок не пишет. У него другая слабость.
— Митя! — Ошеверов ткнул своим указательным пальцем в голый шихинский живот. — Слушай сюда, Митя. Его подловатость ты разбросал на всех поровну, и оказалось, что мы еще терпимы для дружбы и любви, да? Поскольку грязи на каждого попало не столь уж много, то мы не столь уж и отвратны, да?
— Илья, ты взялся за дело с таким азартом, будто ищешь предателя времен войны, — заметил Игореша.
— Нет, я ищу человека куда более гнидного! Если тогда на кону стояла жизнь и, предавая друзей, кто-то покупал себе спасение, то здесь предательство в чистом виде. Бескорыстное. А потому особенно опасное. Здесь не задашь вопрос — кому выгодно. Митя, это предательство не вынужденный поступок, а натура!
— Выходит, самое натуральное предательство, — улыбнулся Шихин.
Анфертьев и Света, покинув гамак, вышли к дому, сели на ступеньки. И, глядя в сад, Анфертьев заговорил негромко, будто продолжал неспешный разговор со Светой:
