— Нет, вскрывать контейнер нехорошо, — стесняясь, сказал Вовушка. — Оно... это... ну... наказуемо.
— А ты знаешь, как можно забраться в контейнер, не вскрывая его?
— Нет, я такого способа не знаю, но ведь это... Отвечать придется. С тебя же спросят за сорванную пломбу?
— Обязательно спросят, — обреченно кивнул Ошеверов. — А что делать? У Митьки вон одна картошка, да и ту мы сейчас прикончим.
— Пойдем купим чего-нибудь, а? Здесь должны быть магазины...
— Ни фига ты в этом паршивом Одинцове не купишь. Понимаешь, Вовушка, если я приеду на базу, а пломба окажется целой... Меня на смех поднимут и уважать перестанут. А так... Ну проверят они весь груз, ну установят, что десяти килограммов не хватает. Может, они усохли, может, мне не доложили при загрузке, может, я в дороге изголодался и на костре этого окуня изжарил... И за такую адскую работу меня попрекнут двумя плитками окуня? Ни у одного контролера язык не повернется, а если повернется, тут же типуном покроется и окостенеет. В самом худшем случае оплачу я эти десять килограммов. И дело с концом. Зато мы будем с рыбой, будем весело общаться с друзьями, вкушать морские яства, оставим о себе хорошую память в этом прекрасном доме. Риск стоит тою, а? Давай, Вовушка, не робей. Инструмент есть, хватка тоже при мне, да и опыт кое-какой... Понимаешь, — Ошеверов подцепил ломиком проволочку и с наслаждением разорвал ее, — понимаешь, это как с твоими анонимками... Ты вынужден писать анонимки, чтобы доказать свою правоту, я вынужден вскрывать контейнер, чтобы выглядеть достойно. Мы нарушаем мораль, нарушаем законы, чтобы хоть чего-нибудь добиться, чтобы остаться людьми. Утверждаемся в воровстве, блуде, пьянстве... Какой-никакой, а все же вызов. Ты доказал свое первенство в изобретении лазерной штуковины? Доказал. Как? С помощью анонимок, клеветы и доносов на самого себя. Теперь моя очередь, — Ошеверов с силой ударил ломиком по металлической планке, и контейнер оказался вскрытым. — Теперь моя очередь подтвердить, что не зря я прожил на земле сорок лет с гаком, что могу для друга плитку мороженой рыбы раздобыть... Из самой Грузии вез! Это же надо так опозориться — до Москвы семь километров, а пломба цела! Стыд и срам! Наши ребята частенько вообще с пустым контейнером приезжают — все по дороге распродают, а потом говорят, что, дескать, изголодавшиеся жители какой-то там деревни ограбили... И ничего, сходит. Потому как за этим не выдумка, а правда святая!
— Из Грузии? — переспросил Вовушка. — А как окунь там оказался?
— Завезли самолетами, я вот вывожу грузовиками. В космос ракетами могут запустить, новая ракета, говорят, больше ста тонн мороженой рыбы на орбиту выводит. Там же у них в черных дырах все по талонам, по карточкам, по спискам. Бормотуху пьют по-черному, и вся тебе жизнь! Сказано — дыра!
И вскрыл Ошеверов контейнер, доверенный ему государством, вскрыл все-таки, чревоугодник толстобрюхий. Сорвал пломбу, откинул щеколду и распахнул дверь. Изнутри дохнуло холодом и темнотой. Вовушка озирался по сторонам, забегая с одной стороны машины, с другой, чтобы вовремя увидеть милицейскую цепь, окружающую их на месте преступления. Ошеверов, кажется, слышал, как с судорожными перебоями бьется его сердце, чувствовал, как не хочется тому быть застигнутым народными контролерами или просто сознательными гражданами, которых с каждым постановлением у нас становится больше, и, похоже, через год-второй все мы начнем ловить расхитителей, воров, взяточников, хватать их и тащить, хватать и тащить, неизвестно вот только, кто будет делом заниматься.
— Не боись, Вовушка, — сказал Ошеверов. — Авось. Ты веришь в авось?
— Кто же в него не верит...
— Тогда держи, — и Ошеверов, взяв из ближайшего ящика две заиндевелые, с красноватыми прожилками плитки, сунул их Вовушке в руки. А сам принялся не торопясь запирать двери контейнера. Закинул щеколду, натянул проволочку, подсунул ее под свинцовый бочоночек пломбы, закрепил. И только тогда увидел приплясывающего Вовушку — руки его, сжимавшие мерзлые плитки, покраснели, ладошки стали похожи на морских окуней. — А чего ты стоишь? — тараща глаза, прошептал Ошеверов. — Беги в дом, пока не поймали!
Вовушка не заставил себя упрашивать и, вскидывая коленками, бросился к дому, но не рассчитал, ткнулся в калитку всем телом, выронил ледяную плитку, кое-как ухватил ее, поднял, сунул под мышку и, страдая от холода, чувствуя, что бок его стынет и покрывается изморозью, протиснулся в ель, напоролся на куст боярышника, жалобно вскрикнул и боком, боком, приседая, приплясывая и постанывая, метнулся по дорожке к терассе.
А Ошеверов забрался в кабину так, что наружу торчал лишь его внушительный зад, обтянутый трусами из прекрасного черного сатина, поднял сиденье, повозился там, поминая кого-то недобрым словом, и из пружин, железок, тряпок извлек пластмассовую канистру литров на десять, а то и на все двенадцать. Вместе с канистрой тяжело спрыгнул на дорогу, подняв фонтанчики пыли босыми ногами, захлопнул дверцу и, затаенно улыбаясь, поволок гостинец к калитке.
