— Водитель грузовика еще много чего может сказать, но, боюсь, не все тебя, Ванька, будет радовать. — Ошеверов захохотал. — Но все равно... Человек, который многократно вынужденно всплывал и погружался, зарывал голову в песок, дышал в болоте через соломинку, отстреливался из общественного туалета — для меня святой человек! — Ошеверов церемонно склонил голову. И хотя слова его были шутовскими, Адуев покраснел от удовольствия. Ему настолько нравилось, когда отмечали какие-либо его достоинства, что он простите, глупел прямо на глазах. — Все еще бегаешь? -спросил Ошеверов.
— Да, — кивнул Иван с достоинством. — Каждое утро по пять километров вдоль набережной. Босиком. В любую погоду.
— Долго жить будешь, — одобрил Ошеверов. — И помрешь здоровеньким. Молодец. Но я имел в виду другое... Ты все еще бегаешь к той кудрявой красотке? — последний вопрос он задал, понизив голос, чтобы не слышала Марсела.
Адуев оскорбленно поджал губы и отошел к Шихину пообниматься, потом направился к Вале, обошел всех гостей, но описывать это так скучно, что Автор, сжалившись над читателем, выбросил не то три, не то четыре страницы, на которых описывалось вживание Адуева и его дочери Марселы в сложившийся коллектив гостей. Будем считать, что они вжились, всех облобызали и вручили Шихиным гостинец на новоселье — скатерть. Ошеверов тут же постелил ее на стол, расставил стаканы, разлил в них вино и, конечно, плеснул на скатерть, но этого никто не заметил, кроме Адуева. В этом маленьком происшествии он увидел пренебрежение к себе и обиделся, что, впрочем, никого не удивило, поскольку все знали — в Адуеве постоянно живет не та, так другая обида, а то и по нескольку сразу. А если говорить о Вале, то она была даже рада тому, что залежалый подарок из семейного гардероба Адуевых оказался оскверненным или освященным в первые же минуты своего пребывания в этом доме. И были тому причины, о которых знали Автор, Валя и сам Адуев.
Как бы это выразиться пообходительнее... Дело в том, что Иван Адуев, в быту Ванька, некоторое время назад, до шихинского еще переезда, простым, как казарменная команда, языком... предложил Вале мм... обратить на него более пристальное внимание, нежели прежде, более нежное, что ли... и немедленно. Пока дома никого нет, а кровать, как говорится, расстелена. Было, ребята, было.
— Стой! — сказал Аристарх самым жестким тоном, на какой только был способен. — Ты что, совсем ошалел?
— А что? — спросил Автор невинно.
Мы оба внезапно оказались в мастерской Юрия Ивановича Рогозина, хотя я готов был поклясться, что нахожусь на южном берегу Крыма, а если точнее — в Коктебеле, в напоминающейпарилку комнатке, выделенной Литфондом для работы и отдыха на двадцать четыре дня. Секунду назад, чувствуя, как между лопаток пробирается ручеек пота, а с правого уха вот-вотсорвется капля на обнаженное плечо Автора, который в том состоянии пытался раскрыть сложный и противоречили образ Ваньки Адуева, я ощутил тошноту, сильный сквозняк свист рассекаемого пространства и тут же понял, что Коктебель от меня далеко, что вокруг зеленоватый полумрак полуподвальной полумастерской-получайной Юрия Ивановича, что сижу я в кресле бывшего главного редактора «Правды», а напротив, на диванчике, расположился в несколько напряженной позе Аристарх и смотрит на меня светящимися своими глазам и, в которых вспыхивают искорки гнева и разочарования во мне, в Авторе.
Да, передо мной сидел всеведущий Аристарх, который то дежурит в милицейском участке, то скрывается где-то на острове Кипр, причем предпочитает монастырь на вершине горы Троодос. Но чаще стоит у меня за спиной и с интересом смотрит, какие-такие слова выскакивают из моего сознания и подсознания.
И еще я откуда-то знаю, что мастерская заперта, причем заперта снаружи, там висит замок, а сам Юрий Иванович в Гриве под Козельском, а в этот момент стоит в тени серебристых тополей на вершине Барского холма и озирает живописные окрестности с петляющей речкой Сереной. Да, это та самая Серена, на берегу которой, на месте деревеньки Грива и стоял исчезнувший город Серенск. Аристарх и указал нам это место. Светится, говорит, изнутри, из-под земли, говорит, сияние пробивается. И объясняет — там скопилась нервная, или психическая, энергия древних славян. И хватит ее не на одну сотню лет, пока снова не возникнет некорыстный и неблудливый город с мастерами, красавицами и летописцами. Но пока здесь лишь полуразрушенные избы, умирающие старухи, еще лет на пять старух осталось, и шелест серебристого тополя, посаженного барином Кавелиным в начале века. Его дом сожгли революционно настроенные крестьяне, барина месяц кормили селедкой, не давая воды, все золота требовали, а потом расстреляли, прослышав, что это поощряется и греха в том нет.
— Ванька Адуев возжелал Валентину? — спросил ледяным голосом Аристарх. — Ты в своем уме? Дурак, самовлюбленный индюк, графоман, исписывающий пятую тысячу страниц своего жизнеописания и изводящий начальство требованиями напечатать всю эту чушь... Обжора и павиан...
