— Вот именно, — успел вставить я. — Обжора и павиан. Потому и возжелал. Павианы... они этим славятся.
— Чем?
— Неутомимостью в этом деле. И вот еще что учти, Аристарх, — пошел я в наступление, воспользовавшись его секундной заминкой, — нашего брата постоянно призывают быть ближе к настоящей жизни, а мы все робеем, создаем какие-то бледно-розовые тени, но стоит приблизиться к жизни даже на безопасное расстояние, как нас тут же обвиняют в очернительстве, воспевании похоти и вообще черт знает в чем!
— Не употребляй здесь этого слова, — негромко, но твердо произнес Аристарх.
— Какого слова? Похоть?
— Нет... Черт, — прошептал он.
— А кто услышит? — улыбнулся я.
— Уже услышал. Ладно, улажу... Значит, ты хочешь сказать, что Ванька действительно... Но ведь это уже предел какой-то... Доносчик выглядит куда благороднее.
— Возможно, — я сел поудобнее в редакторском кресле, ощутил под пальцами стертую резьбу, закинул ногу на ногу, приготовившись к разговору долгому и обстоятельному.
— Не торопишься? — спросил Аристарх.
— В Коктебель? Нет, там жарко. Посижу еще немного. И потом... Сейчас в моей комнатке уборщица... Минут через десять она уйдет, тогда и вернусь.
— Послушай... А тебе не кажется, что твои герои... слегка...
— Ты хочешь видеть героя, с которого можно было бы брать пример?
— Не надо! — Аристарх раздраженно махнул рукой. — Не надо делать из меня дурака. Я о другом...
— Аристарх! — сказал я. — Оглянись вокруг. Ты видишь других людей? Ты знаешь других? Ты можешь мне их показать?
Он некоторое время молча смотрел на меня, и в полумраке мастерской я видел, как в его глазах, будто на горизонте поздним летним вечером, вспыхивали далекие зарницы.
— Ты хочешь сказать... — медленно начал он и опять замолчал.
— Аристарх, ты слишком близко к сердцу принимаешь те маленькие слабости, которые я сообщаю о своих героях.
— Так это маленькие слабости? — усмехнулся он.
— Конечно. У кого их нет... Причем, заметь, это самые невинные слабости нашего времени. Мои герои никого не расстреливают, хотя и привыкли к слову «расстрел» относиться так же спокойно, как к словам «дождь», «хлеб», «луна»... Они не грабят по ночам. Не берут взятки, во всяком случае на моих страницах. Не насилуют...
— Зато пишут доносы!
— Ну и что? Они выросли в обществе, где доносы считаются в порядке вещей... Как цветы на лугу, как облака на небе, листья на деревьях. И все остальное они тоже взяли из окружающего воздуха. Это не ими придумано, Аристарх! Подумаешь, доносы... Такая мелочь! Это как старое ржавое оружие... Меч с Куликова поля. Убить им, конечно, можно, но воевать нельзя.
— Ну что ж, — Аристарх устало откинулся на спинку дивана. — Как знаешь... Но смотри, чтобы с Адуевым перебор не вышел.
— Из песни слова не выкинешь.
— Не надо! — Аристарх опять махнул рукой. — Все съехались?
— Федуловы остались.
— А они-то тебе на кой ч... Зачем они?
— Пусть приедут... Некуда больше им, бедолагам, деться в воскресенье. Да, чтоб не забыть... Кузьма Лаврентьевич приехал, отец Вали.
— Этот ладно. Еще кто?
— Нефтодьев на чердаке. Пока не показывался.
— И не покажется. Пусть там сидит. Ты упоминал Монастырского?
— Будем считать, что приехал.
— А он тебе нужен?
— Авось сгодится. Все, Аристарх, уборщица уже вышла из моего номера, мне пора.
— Ружье есть?
— Пока нет... надеюсь...
— Будет ружье, — сказал Аристарх. — Подброшу я твоим героям одну игрушку. Есть на примете... Но придется починить.
— Починим. А патроны?
— И патроны будут.
— Вот за это спасибо.
— Ну, что ж... Ни пуха. Мне тоже пора. На Троодос.
— У тебя же сегодня дежурство?
— А! Успею. Пока!
И Аристарх пропал. Некоторое время, правда, на уровне его лица еще посверкивали еле видные зарницы и сохранялся в пространстве контур его тела. Но недолго. Потом неожиданно возникло такое ощущение, будто дверь мастерской с треском раскрылась от сильного порыва ветра, распахнулись окна, бессильно забились шторы, прижатые воздухом к железной решетке, раздался знакомый уже свист разрываемого пространства, редакторское кресло ушло из-под меня, опять наступила слабая тошнота, я закрыл глаза, а когда открыл их, то сразу почувствовал пот на лопатках, сильное коктебельское солнце, от которого, казалось, прогибались стекла в моей парилке, ощутил каплю, свисающую с правого уха, услышал крики на пляже, увидел на странице фамилию «Адуев» Продолжим.
То ли пленила его жизнерадостность Вали, то ли ее доброжелательство он принял за особое к нему расположение то ли выпил больше обычного. Об этом стоит рассказать подробнее отнюдь не из желания Автора коснуться тем, всех нас волнующих, а чтобы лучше понять самого Адуева, который в данный момент сидел за общим столом в небесно-голубом клетчатом костюме и с застывшей оскорбленностью косился на красное винное пятно, расплывающееся по скатерти, причем больше всего его возмущало то, что никто пятна ни видит, никто не отчитывает Ошеверова за неловкость, а все галдят так, будто ничего и не произошло.
