С самыми близкими людьми, которых принято называть друзьями, мы обходимся полунамеками, делимся полупризнаниями, отделываемся похлопыванием по плечу. Мы киваем головой, разводим руками, строим глазки, и этим как бы являем откровенность и доверчивость. Зачем? А затем, чтобы потом, когда нас возьмут за одно место, а мы нисколько не сомневаемся, что рано или поздно нас возьмут за одно место, что друг окажется кем-то другим, а в глубине души и не сомневаемся, что он окажется кем-то другим... Вот в ожидании этих предстоящих испытаний мы киваем, разводим руками и строим глазки. Чтобы, когда возьмут, с искренним возмущением запричитать: «А он меня неправильно понял!». «А я совсем не то имел в виду!». «А я кивнул совсем в другом смысле!»
Неужели, ребята, вы не ловили себя на том, что мы живем как бы в двух временах — тешимся осторожненьким вольнодумством, и в эти самые секунды, морщась от яркого света лампы, направленной нам прямо в глаза из какой-то черной дыры, отвечаем на вопросы, понимая, что не отмыться, не отвертеться. И уже сейчас подбираем доводы и оправдания, смотрим на нашего верного, милого друга, или как там его, и прикидываем, просчитываем его слабые места, чтобы сослаться на них, когда он окажется кем-то другим, когда нам зачитают его донос и попросят ответить, объяснить, уточнить...
Вряд ли Игореша Ююкин, полулежа в плетеном кресле и подставив лицо лучам летнего солнца, все это имел в виду, произнося безобидные свои слова. Но уж коли он их произнес, наше право истолковать их так, как мы того пожелаем.
— Вовушка, — произнес Шихин негромко. — Ты мог бы убить своего начальника, с которым борешься так долго и безуспешно?
— Запросто! — не задумываясь, ответил Вовушка. — Если я здесь, в Москве, ничего не добьюсь, то придется тебе писать документальный детектив о продуманном и коварном убийстве.
— А как ты будешь его убивать?
— Главное — самому остаться на свободе. Думаю, что лучше всего устроить взрыв в машине.
— Хорошо, — кивнул Шихин. — Это мне нравится. Но где ты возьмешь взрывчатку? Как сделаешь, чтобы взрыв произошел в нужный момент? Как избежать смерти водителя?
— О, у меня все продумано. — Вовушка сложил свои бумаги в портфель, щелкнул замочками и вместе с табуреткой приблизился к Шихину. — Значит, так... Водитель отпадает. Начальник машину водит сам. Ему нравится чувствовать себя настоящим мужчиной. А кроме того, за день он совершает столько разных сделок, что лучше не иметь свидетеля. Водителя он берет с собой, лишь когда предстоит большая пьянка. Дальше... В нашем карьере постоянно ведутся буровзрывные работы. Взрывчатка есть. Уже есть. Шнур тоже есть. Любому взрывнику предложи бутылку водки, и он тебе взрывчатки, шнуров достанет столько... На этих шнурах хозяйки белье вешают, бикфордами у нас все дворы перетянуты вдоль и поперек. Отрезай сколько надо и иди своей дорогой.
— Кошмар какой-то, — пробормотал Игореша. — Вы же взлетите на воздух!
— Пока держимся, — ответил Вовушка. — Хотя случается всякое, не часто, но случается... Продолжаю. Моя задача — достать ключ от багажника его черной «Волги». Это несложно — ключи начальник оставляет в машине. Ему и в голову не приходит, что кто-то может ее угнать, как-то воспользоваться... В наших местах его машина вроде правительственной. Снимаю оттиск с помощью пластилина, отдаю в будку металлоремонта. Там сидит инвалид с оторванными ногами — подзалетел на взрывчатке. Он делает мне надежный ключ. Дальше рассказывать?
— Обязательно! — сказал Шихин. — Есть взрывчатка, есть шнур, есть ключ от багажника и есть решимость избавиться от проходимца. Дальше!
— Выбираю удобный момент и закладываю взрывчатку в багажник. Причел" в неприметном месте, где-нибудь между номерным знаком и подфарником, оставляю маленький, почти невидимый кончик бикфордова шнура. А внутри, в багажнике, он должен быть достаточно длинным, минут на десять горения, чтобы начальник мог отъехать на какое-то расстояние, но в то же время он не должен успеть приехать куда-либо, а то машина взорвется пустой.
— Дальше!
— Дожидаюсь начальника. Выходит. Я, как последний дурак, бросаюсь к нему с надеждой уговорить, образумить, призвать к какой-то там справедливости. Он, конечно, посылает меня матом. Я, естественно, кланяюсь, прошу прощения за беспокойство, приседаю от сознания ничтожества своего, прячу сигаретку в кулак, в рукав, потому что мое убожество не позволяет мне курить при нем, осквернять воздух, которым он дышит. Он может попросту взбеситься, воспримет мою сигаретку как намек на наше с ним в чем-то равенство... Поэтому я сутулюсь, раскачиваюсь от глупости и беспробудности... Тебе интересны эти подробности?
— Да, — сказал Шихин. — Не отвлекайся.
