— Понимаешь, Митя, — Вовушку, видимо, увлекла идея с лирической повестью, и он вплотную подъехал на своей табуретке к Шихину. — Девушка должна быть светлой, волосы до плеч, может быть, чуть короче, а чтоб цвет был такой, знаешь... с сероватым оттенком...
— Пепельный, — подсказал Игореша и, потеряв интерес к разговору, поднялся и направился в сад.
— А что, есть такое название? — удивился Вовушка. — Тогда пусть пепельный... И чтоб она была загорелая, это очень важно. Будто с юга приехала, а в глазах море синеет, и брызги еще на плечах...
— Так, — протянул понимающе Шихин, — понятно. Только давай мы ее оденем во что-нибудь, не будет же она по городу в одних брызгах ходить.
— А зачем ей по городу в брызгах ходить? — покраснел Вовушка. — Пусть она по берегу ходит, по пляжу, по камушкам... А в город наденет платье... Знаешь, такие сейчас появились... Тонкий светлый материал, но он бывает сероватый, розовый, голубой...
— Пастельный? — уточнил Шихин.
— Да ну тебя, — опять покраснел Вовушка. — Все у тебя постель на уме... На этих платьях нашивают всякие поясочки, хлястики, молнии, кожаные нашлепки, погончики... Знаешь?
— Все понятно, — проговорил Шихин устало. — Опять виделись? Признавайся!
— Виделись, а что? Завидно? Знаешь, зависть тоже может стать причиной убийства. Самого жестокого, кровавого, безрассудного...
— Как поживает? Была в этом году на море?
— Была, — кивнул Вовушка, сразу сделавшись печальным. Плечо у него поникло, стало ниже другого, голова склонилась набок, бровь новело куда-то в сторону.
— Она тебе обрадовалась?
— Обрадовалась? — переспросил Вовушка, словно бы сам только сейчас задумался об этом. — Не знаю... Такой уж безоглядной радости я не заметил... Все было, а вот радости... Вряд ли...
— А что тебе мешает поступить правильно, жестко и быстро?
— Ха! — Вовушка оторвал руку от колена и безвольно повертел ею в воздухе.
— Видишь ли, Митя, мне кажется, что жизнь наша не приспособлена для быстрых и правильных решений. Ну хорошо, поступлю я так, как мне хочется. Допустим. Знаешь, что начнется? Кошкин дом. Размен квартир, дележ детей, крики жен, рев и слезы, разбор моральных обликов, жалобы, письма и анонимки — у нас без анонимок не обходится ни одно дело. Ее муж не захочет выписываться из квартиры, потому что ему больше некуда прописаться, она не может выписаться, потому что с ребенком ее никуда не впишут, а ребенка надо кормить, а он еще имеет способность, как и все дети, болеть, соседи будут осуждать, начальство предостерегать.. Если мы на это пойдем, все умрет, Митя. Все кончится. Мы возненавидим друг друга. Огонь погаснет. А так — хоть издали, хоть изредка, хоть что-то... Да, терзания, да, страдания... И знаешь — больно! Настоящая физическая боль. Вот здесь, — Вовушка ткнул себя в грудь чуть повыше сердца, там, где обычно носят звезды Героев.
— Лечиться надо, выздоравливать.
— Не хочу. Я не хочу, чтобы это все кончилось. Ну, выздоровлю я, ну, отрезвею, стану сильным и спокойным... Но это уже буду не я. Я умру. Будет вместо меня жить человек, очень на меня похожий, нас постоянно будут путать, но никто даже не догадается, что это идет не Вовушка Сподгорятинский, а совсем другой. Он будет мне неприятен, он уже сейчас мне неприятен.
— Но рано или поздно ты им станешь. Тем человеком. Огонек горит, пока есть газ в твоем баллоне. А если горит, значит газ уходит. И ты даже не знаешь, сколько его осталось. Может, он уже на донышке?
— Ну, спасибо, ну, утешил, — Вовушка обиженно поморгал и отъехал на своей табуретке.
— Зато тебе стало легче, — улыбнулся Шихин.
Вовушка прислушался к себе, посмотрел на то место, куда он через пять лет повесит звезду Героя, а он ее повесит, и в программе «Время» покажут, как Президент вручает Вовушке небольшую желтенькую звездочку, а тот что-то говорит Президенту, но слово мы не услышим, а вот шалый огонек в глазах, когда он стрельнет в сторону телекамеры, увидим и порадуемся не столько Звезде, сколько сохранившемуся огоньку. Так вот, посмотрел Вовушка на то место, где положено висеть Звезде, склонил голову, прислушиваясь к доносившемуся оттуда невнятному гулу, поднял на Шихина удивленные глаза.
— Знаешь, действительно... Отпустило. Надо же, отпустило. Я все на ошеверовскую канистру налегал, а оно хоть бы хны! Слушай, а что ты сделал?
— Просто расспросил, — усмехнулся Шихин. — Ты рассказал... Выяснилось, что болезнь твоя не так уж и редка, что она пройдет и важно не излечиваться от нее раньше времени, не торопиться с лечением... Пострадать надо всласть.
— Слушай, а почему бы тебе не убить своего героя анонимкой? — Вовушка резко переменил тему разговора. — Если ее с умом составить, похлеще выражения подобрать да запустить в хороший адрес... Можно очень крепкого человека с ног свалить. А если у него инфаркт был, то и сомневаться нечего — откинет копыта, как нить дать.
— Анонимкой? Но в таком случае будет убит хороший человек, верно? Сволочь анонимку пережует и не похудеет.
