За глазами полыхнула боль. Но он не вздрогнул. В каком-то ужасном, извращенном смысле ему было приятно. Вышло проще, чем он думал. Он наклонился вперед, дразня Сайласа кривой улыбкой.
— У тебя не хватит смелости.
Сайлас снова его ударил. Голова Габриэля откинулась к стене.
— Прекрати! — Надира попыталась схватить Сайласа за руку, но Сайлас оттолкнул ее. Тарелка выпала из ее рук, разбившись о пол кухни.
— Это тебе за Амелию, грязная крыса! — прорычал Сайлас.
Габриэль вздрогнул. Боль, пронзившая его лицо, не смогла унять чувство вины в его душе или жгучую боль в сердце. Амелия находилась в одной из задних спален, приводя себя в порядок. Вот только дочиста отмыться ей так и не удастся.
Габриэль видел, как этот больной человек кашлял прямо в ее открытый рот. Все надежды остальных были тщетны. Она заболеет, а потом умрет. И никто и ничто не сможет этому помешать.
Его пронзило воспоминание: ее губы на его губах, руки, запутавшиеся в его волосах, нерешительная, доверчивая улыбка. Как она смотрела на него, словно он один мог ее спасти.
Стыд опалил его грудь. Он нуждался в боли. Ему требовалась серьезная боль, пока она не вытеснит все мучительные мысли.
— Просто сделай это, ублюдок!
— Я… тебя… убью! — Сайлас раз за разом ударял кулаком в нос Габриэля, в его правую щеку, в челюсть.
— Сайлас Хантер Блэк! — Элиза вбежала из гостиной. — Прекрати немедленно!
И вдруг в комнате появились Джерико и Мика, оттаскивая Сайласа от него. Сайлас сел на корточки, тяжело дыша, с окровавленными костяшками пальцев. Он в ярости уставился на Габриэля.
Габриэль ухмылялся, оскалив зубы, на губах у него пузырилась кровь из рассеченного языка. Губа разорвалась, боль разлилась по лицу. Он сплюнул на пол сгусток крови.
— Это твой лучший удар?
— Только тренировка. Хочешь повторить?
— Уходи! — Мика повернулся к Сайласу, повысив голос. — Я сменю тебя. Иди!
Сайлас дерзко пожал плечами и поднялся на ноги.
— Не знаю, почему тебя еще никто не убил. — Он вытер кулаки о штаны, схватил одну из вычищенных винтовок и прошмыгнул в гостиную.
Мика смотрел на Габриэля, шевеля губами, словно хотел высказать ему все, что думает, но не мог придумать, что сказать. Выражение его лица выражало муку, а рот застыл в напряжении.
Габриэлю было невыносимо видеть осуждение в глазах брата. Его охватила темная ярость. Для него гнев всегда казался слаще, чем горечь отчаяния. Он поднял скованные наручниками руки и жестом показал на свое израненное лицо.
— Ты тоже хочешь попробовать? Давай.
На лице Мики промелькнула тень, гнев смешался с чем-то еще. Не ненависть, но печаль. «Только мы, всегда». Больше нет. Уже никогда. Это поразило Габриэля, как удар, хуже любого, нанесенного Сайласом.
Мика отвернулся от него и обратился к Надире.
— Тебе нужна помощь?
Надира присела на корточки на полу. Она вытирала пролитое мясное месиво и осколки керамики полотенцем для рук. Улыбнулась скромно Мике.
— Я справлюсь. Не волнуйся.
Мика вышел из комнаты, не сказав Габриэлю ни слова. Чего он ожидал? Он заслужил это. Он заслужил ненависть брата, Амелии, всех. Он заслуживал боли, отчаяния и смерти. Он заслуживал всего этого.
Несколько мгновений Надира работала молча. Затем бросила полотенце в раковину и принесла ему еще одну тарелку с едой.
— Спасибо, но не нужно, — пробурчал Габриэль, чувствуя, как желудок сжимается от пьянящего аромата. Даже нарезанные куски безвкусного белка казались аппетитными, если ты сильно голоден. Он погремел наручниками. — Как видишь, у меня скованы руки.
Надира опустилась на колени рядом с ним.
— У тебя есть два варианта. Я могу кормить тебя с ложечки, или ты можешь держать тарелку руками и глотать.
Он хотел отказаться, сознательно выбрать голодную смерть в качестве наказания, но оказался слишком слаб. Голод и потребность тела победили.
Габриэль выхватил тарелку из ее рук и поднес к губам. Еда была восхитительна на вкус. Ему было плевать, что она фабричная. Он поглощал ее так быстро, как только мог, не обращая внимания на жжение в губах.
Надира пристально смотрела на него. Глаза у нее были огромные, темные, как у той девочки в желтом халате.
— Что ты смотришь? — прорычал он. Прикрыв глаза, он так и не смог избавиться от стеклянных, преследующих его глаз девочки.
— Тебе нужно найти мир в своей душе.
Ему хотелось утонуть в собственных страданиях, поддаться воющей тьме в своей душе.
— Уходи.
— Ты можешь получить прощение, если захочешь.
Для таких, как он, прощения не существовало. Габриэль знал это. Он не хотел обманываться, больше не хотел.
— Спасибо за еду, но я не нуждаюсь в чертовом ободряющем слове.
Она промокнула салфеткой его окровавленную губу. Он резко дернул головой назад.
— Мои родители — мусульмане. До того как все это случилось, я не понимала, во что верить. — Ее голос звучал мягко, почти робко, но в ее словах не было никаких сомнений. — Но я знаю, что это правда. Аллах прощает все грехи.
— Я сомневаюсь в этом.
— Это правда. И я молюсь за тебя.
Он фыркнул.
— Не стоит. Есть много вещей поважнее, за которые можно помолиться.
Она благоговейно прикоснулась к своему хиджабу.
