Подумала о своей семье, старых друзьях, но больше всего она старалась увидеть, что ждет ее, когда она умрет. Вообразила, что душа Коннора была очищена от убийств, которые он совершил, когда отдал свою жизнь, пытаясь спасти ее.
Она слышала, как Эмори вернулся к комоду и открыла глаза, когда он выбрал маленькое лезвие. Она не хотела видеть, что произойдет, хотела остаться в том красивом и светлом месте, созданном воображением, но отвести взгляд не было сил. Вернувшись на место перед Арианной, он улыбнулся и сжал лезвие.
— Ты знаешь, что я собираюсь сделать? — напевая под нос, он добавил, — Спорю, что нет.
Еще один мерзкий смешок, и он провел краем бритвы по внутренней части ее бедра, прежде чем задержал его у входа во влагалище.
Пристально смотря в ее глаза, он прижался к ее лбу своим. Лицо обдало его гнилостным дыханием, и она закрыла глаза, пытаясь скрыть страх. Он рассмеялся.
— Готова стать моей, сучка? Мы отлично повеселимся.
Гордо выпрямившись, Джозеф наблюдал, как огонь пожирает тело его жены. Спустя годы и смерти в его доме, он выяснил, что легче сжигать останки, а не хоронить. У него был поле, засыпанное песком, где он хранил тела, пока они не становились пылью.
Убрав руки за спину, он смотрел на то, что должно было доставить ему огромное удовлетворение, но вместо этого, его сердце сжалось так, словно последний кусочек человечности вырвали из его груди.
Он вынужден был признать, что у сучки были когти.
Его раздражала сама мысль, что даже после смерти она его обыграла.
Вечером, когда Эмори унес ее, Джозеф сидел в своем кабинете, позволяя шлюхе отсасывать себе, в то время как крики Арианны, от которых кровь стыла в жилах, эхом разносились по залам. Он не знал, что с ней делают, и его это не интересовало. Он испытывал удовлетворение от этих звуков — только они могли насыть жестокость его души. Он кончил трижды, к тому времени как вытащил шлюху из-под стола, но это была не ее заслуга — все дело было в криках.
Настало утро, и она затихла. Джозеф подумал, что Эмори наконец-то покончил с ее жизнью. Любопытство взяло верх, и он спустился по коридору вниз, в комнату, где она была заточена. Отрыв двери, он нашел Арианну прикованной к стене, обнаженной, кровь сочилась из каждого отверстия на ее теле. Джозеф раньше видел работу Эмори, но никогда не переставал удивляться, насколько изощренным мог быть его телохранитель.
Когда он взглянул на обмякшее тело Арианны, ее руки, зафиксированные наручниками над головой, и безвольно болтающиеся ноги, то ничего не почувствовал. Ни боли, ни раскаяния, ни единой эмоции, которые, как ему казалось, нужно было испытывать, если бы она умерла своей смертью. Выдохнув с облегчением, Джозеф вошел в комнату.
Он медленно подошел к ней, не переставая рассматривать то, во что она превратилась. Подойдя вплотную, он убрал волосы с ее лица, и она вдруг закашляла, а изо рта на пол полилась кровь. Джозеф резко отпрыгнул, удивившись, как она может еще быть жива.
— Как это было, красотка? Он обращался с тобой так же умело, как и предыдущий телохранитель?
Ее единственный глаз посмотрел на него — голубая радужка и белок, ставший алым от крови из лопнувших капилляров, второго она лишилась.
Ее еще раз вывернуло кровью — она боролась за воздух в легких. Джозеф ждал слез, мольбы, чтобы он освободил ее, но, когда Арианна улыбнулась сквозь многочисленные порезы на губах, его глаза сузились.
— Ты должен послушать меня, Джозеф, — ее голос больше походил на шепот. Она слишком долго находилась в этом положении и была так сильно избита, что это почти отняло ее способность дышать. Но даже теперь, медленно задыхаясь, она нашла в себе решимость и силу для последнего удара, насмешки над мужем.
— Аарон… Я не знаю кто был его отцом. Насчет этого ты прав, но я дала тебе, что ты хотел, ты мог бы стать отцом, если бы…
Она снова закашляла, алая струйка стекла с ее губ на подбородок. Ее тяжелое дыхание и громкие хрипы означали, что в легких скапливается жидкость.
— Я беременна, Джозеф… твой ребенок. Она рассмеялась, тревожный знак для человека в ее состоянии.
— Все это время, все эти годы. Единственное, чего ты всегда хотел… эту жизнь погубило твое безумие.
— Ты лжешь, — тоном обвинителя сказал он. Его позвоночник напрягся, а мышцы словно затвердели вокруг сухожилий и костей.
— Нет. Я узнала неделю назад, собиралась сказать тебе, пыталась сказать раньше, — сказала она слабым голосом, пересиливая себя и стараясь смотреть на него. — Ты помнишь тот день в твоем офисе, когда ты сказал мне, что мы должны ждать одну из самих лучших вещей на свете? — она хрипло рассмеялась. — Как много времени это заняло, этот ребенок был бы особенным, как ты и говорил тогда. Подарок, который ты так долго ждал. И ты уничтожил его прежде, чем он появился на свет. Ее голова безвольно повисла, а лицо смотрело в пол, когда она добавила:
— Так много ума… так мало здравого смысла.