В то лето все женщины вязали: говорили, что это успокаивает нервы. Андре купил у букиниста на набережной старый учебник астрономии – вязать он не умел. И звезды стали для него твердой землей; а земля ходила под ногами. Часами он просиживал над книгой; прочитает несколько строк и задумается. Цифры, таблицы, имена, все его успокаивало.
В Никее за два века до нашей эры Гиппарх измерял расстояние между землей и солнцем. А ведь и тогда рассыпались царства; люди лепили богов и жгли отступников; умирали солдаты; звенела медь. Гиппарх составлял каталог звезд.
В другой раз Андре позавидовал судьбе Гершеля. Сын бедного музыканта в осеннее равноденствие взглянул на небо. Он сам шлифовал стекла: у него не было денег на телескоп. Он открыл планету Уран, как открывают девушку в окошке напротив. Над Европой бушевала революция. Наполеон грозился завоевать остров. Питт, как паук, плел коалиции. А Гершель описывал переменные звезды и туманности.
Андре подходит к окну. Ревут газетчики: «Надежды на посредничество Рима!.. Отголоски московского пакта!.. Данциг!.. Данциг!..» И Андре возвращается к любимой книге. В Данциге когда-то жил Гевелий. Он был занят топографией луны; писал, писал. И вдруг пожар, сгорели все записи, все чертежи. Гевелий тогда был стариком. Что же, он снова сел за работу.
«А я, – говорит себе Андре, – предал краски, изменил кистям». Наверное, есть и в Париже астрономы; они продолжают работать. Может быть, работает старый физик, которого Андре видел в Доме культуры. Врачи борются с раком. Отец Андре собирает первые яблоки, бледные, восковые. Уехать к отцу? Нет, от этого не уедешь… Андре – перекати-поле… И в тоске он идет на угол, пьет у стойки едкий кальвадос; еще раз пересекает смутный город, окутанный белым дымом зноя.
Был горячий день; с утра собиралась гроза, но тучи разошлись, а воздух не освежился. Весь день Андре просидел в накаленной мастерской. Внизу упаковывались; забивали ящики: «тук-тук» отдавалось в виске Андре. Под вечер он решил пойти в «Курящую собаку» – только спирт может смягчить эту тупую боль. Выйдя на улицу, он сразу понял, что случилась беда. Цветочница над ворохом помятых роз плакала: «Убьют!.. Убьют!..» Хозяин кафе налил кальвадоса Андре и себе, чокнулся:
– За ваше!.. Вот вам и война! Дождались… Чтоб они сдохли!..
Кругом спорили:
– Это еще не война. Это только мобилизация.
– Нет, теперь война, не выкрутиться. Проклятый Гитлер!..
– Ничего… Сговорятся…
Рабочий в кепке дал фоксу сахару:
– Ну, послужи на прощанье!.. Почему они прошлой осенью сговорились? Очень просто – боялись. Не хотели идти вместе с русскими. А теперь дело другое. Теперь они – вояки. В душе они за Гитлера. Предадут они нас, это дело ясное. А умирать кому? Нам!.. Служи, миляга, служи! Я тоже солдат второго ранга…
Сапожник повесил на двери лавчонки листок: «Закрыто по случаю ежегодной мобилизации», – не верил, что будет война, ворчал: «Придумали! У меня срочные заказы…» Цветочница продолжала плакать.
Снова люди с чемоданами, с мешками. Темнота, синие огоньки. Прощай, Гершель и туманности! Равнодушно Андре положил в чересчур просторный чемодан рубашки, мыло. Он лениво подумал: «Как тогда… Или вправду – воевать?..» Не додумал: стало скучно. Завтра он должен выехать в Туль, это твердо. Не все ли равно, что будет потом?.. Жизни не будет.
Ни песен, ни криков; никто не клянется, не твердит о ненависти, не бредит победой. Суета. Да плач цветочницы. Сквозь листву каштана прорвался слабый огонек. Жаннет – вот его звезда! Но он не открыл ее, не занес на карту. Она промелькнула. Где она, не звезда – живая женщина, с узкими горячими руками и с несчастной судьбой? Наверно, плачет, как цветочница…
На бульваре одиноко выла труба. А сапожник, подвыпив, выкрикивал:
– Раз-два, направо, в могилу!..
Люсьен шел по затемненному городу. Походка была необычной: он как будто ощупывал враждебную землю. Моросил дождик. Синие лампочки таинственно просвечивали среди черной листвы платанов. Люсьен злился. Еще позавчера он думал, что войны не будет: просто отец подготовляет очередной министерский кризис. И вот вам, сюрприз!.. Рассказывают, что на линии Мажино уже стреляют. Завтра вечером Люсьен должен явиться на призывной пункт. За что он будет сражаться? За Бека? За «человеческое достоинство», как сказал папаша? Могут убить… Но страшнее другое: окопы, ругань капрала, переходы по сорок километров. Скучно!
И Люсьен громко зевнул. Его окликнула женщина:
– Хочешь бай-бай?
Он засмеялся: эти не теряют времени! – на углу стояли проститутки с противогазами. Люсьен сказал:
– Значит, на боевом посту?..
Одна из женщин выругалась.
Люсьен увидал за шторами свет; зашел в бар. Там было людно; пили, кричали. Заплаканная хозяйка чокалась с посетителями.
– Ваш?..
– Сегодня уехал.
Владелец зеленной пил ром и бушевал:
– Нет, вы мне скажите, кому она нужна, эта война? Наплевать мне на поляков!
