Люсьен не вмешивался в разговор; молча пил и злился. Потом пошел к Дженни – простится и заодно возьмет несколько тысяч. Завтра он будет весь день пить. Да и с собой нужно прихватить тысчонку – не сидеть же на солдатской баланде!..
Дженни его встретила грустная, но восторженная. Все ей казалось необычайным: Люсьен будет защищать свободу, а Париж разрушат, погибнет Лувр… Она обнимала его и говорила:
– Весь мир должен выступить… Я купила тебе теплые вещи…
Увидев меховой жилет, Люсьен фыркнул:
– Это, милая моя, для офицера, а я солдат второго ранга. И потом, теперь сентябрь, до зимы все кончится.
– Люсьен, у тебя есть противогаз? Они, наверно, сегодня прилетят… Я ходила за противогазом, но иностранцам не дают. В аптеке мне продали какую-то жидкость, сказали, когда пустят газы, смочить этим носовой платок. Видишь?
– Бутылочка очаровательная. Чем не духи «Молине»? Вообще, да здравствует изящная жизнь! Я надеюсь, что и вши в окопах будут элегантными.
Он фальшиво запел «Париж остается Парижем». Дженни зажала уши. Потом она стала серьезной.
– Люсьен, скажи, тебе страшно?
– Нет, противно.
– Но ведь правда на нашей стороне?
Он недаром опрокинул в баре четыре рюмки – как он смеялся! Его неизменно белое лицо зарумянилось.
– Правда?.. Погоди, сейчас я тебе все объясню.
Он сорвал с постели кружевное покрывало, накинул его на плечи, на голову надел шляпу Дженни, сложил руки и забормотал:
– Дети мои, святой дух снизошел на Бонне и Тесса. Мы придем на помощь великомученику Беку. Этот бессребреник сподобился узреть богоматерь в чешском городе Тешене. А в Беловежской пуще он постился вместе со святым Себастьяном, в миру именуемым маршалом Герингом. А теперь Вельзевул хочет отнять у Бека Данциг. Трепещите, нечестивцы! Поль Тесса идет освобождать гроб господень. Аминь!
Дженни растерялась. О каком Беке говорил Люсьен? И где этот Тешен?.. Она не читала газет, не разбиралась в политике. Но за гаерством Люсьена она почувстовала тоску. Молча они выпили кофе. Наконец Дженни робко спросила:
– Значит, неправда, что война за свободу?
– За какую свободу?
– Не знаю… За свободу вообще… Ну, писать в газетах что хочешь…
Он зевнул.
– Жолио вчера был красным, сегодня он белоснежка, завтра станет густо-фиолетовым. Скучно!
Она задумалась; потом наивно сказала:
– Тогда нужно устроить революцию.
Люсьен рассердился: сколько он терзался над этим словом! Дом культуры, статьи, книги, ссоры с отцом… И вот какая-то американочка ему подносит: «устроить революцию!»
– Устраивайте у себя. Мы четыре раза устраивали. С меня хватит! Ладно, раздевайся, я хочу спать.
Его разбудил крик сирены. Дженни тряслась; ее руки не попадали в широкие рукава пеньюара. А он повернулся на другой бок: к черту! Напрасно Дженни умоляла его спуститься в подвал. Наконец постучали в дверь.
– Сходите!
– К черту!
– Я – начальник противовоздушной обороны.
Пришлось сойти. В погребе было жарко, тесно; мужчины в полосатых пижамах; растрепанные, полуголые женщины. Небритый субъект, называвший себя «начальником», покрикивал: «соблюдать тишину» и «приготовить противогазы». По его команде старенькая консьержка стала зачем-то поливать стены водой. Женщина, прижав к себе детей, всхлипывала. Говорили, будто бомба упала на соседнюю улицу. Дженни держала флакон с таинственной жидкостью и кружевной платочек. У одной женщины были красивые плечи; Люсьен загляделся, растолкав других, стал с ней рядом. Красавица отодвинулась. Люсьен злобно пробурчал:
– Теперь, сударыня, время военное…
Глаза Дженни были мокрыми – от ревности, от страха, от предстоящей разлуки. А Люсьен все зевал и зевал.
Так ему и не удалось выспаться. Утром он вышел сонный, злой. В подъезде скандалила женщина: у нее магазин вина, а погреб хотят отобрать под какое-то бомбоубежище!..
– Я пойду к министру! Они все время кричат, что Франция должна быть сильной. Зачем же бить по коммерции? Я не очищу погреба. Вы меня слышите? Вы перейдете через мой труп!
Люсьен приподнял измятую шляпу:
– Великолепно!.. Вы достойны лучших героинь Расина. «К оружью, граждане!..» Ну и балаган!..
Каждую ночь парижане просыпались от рева сирен. Какие-то люди рассказывали, будто видели разрушенные дома. Но Тесса усмехался: «Простая предосторожность. Стоит немцам перелететь границу, как мы даем тревогу. Это приучает Париж к идее самопожертвования…» Многие предпочли покинуть беспокойную столицу. Богатые кварталы опустели; зато ожили курорты Нормандии и Бретани. Запасные ехали на восток; рассудительные буржуа – на запад.
Монтиньи отправил семью в Овернь: «Идеальное место! На сто километров ни одного завода…» Обеспечив мир домашним, он приступил к другому, более сложному делу: начал переправлять капиталы в Америку. Узнав об этом, Дюкан написал статью «Плохой француз». Цензура статью запретила: два белых столбца в газете были украшены изображением ножниц. О нападках Дюкана рассказали Монтиньи, тот возмутился: «Скажите пожалуйста, – Дантон!.. Я хочу сберечь то, что принадлежит мне, и только мне. Кажется, Франция ничего не выиграет, если я разорюсь».
