Казалось, человек с таким характером должен был выбрать другую карьеру; но в семье Леридо все были военными. В четырнадцатом году Леридо командовал полком; показал себя исполнительным; дошел до генеральского чина. Он умел ладить с начальниками и с подчиненными, не вылезал вперед; называл себя учеником Фоша; говорил: «В нашем деле самое главное – спокойствие, чувство меры». Неизменно любезный, гладко выбритый, пахнущий одеколоном, он всем нравился, всех успокаивал. Его несчастьем был низкий рост; он не позволял фотографам снимать его, когда кто-нибудь стоял рядом.
Успеху Леридо способствовала его тактичность. Он ненавидел депутатов, но когда штатские при нем заговаривали о политике, отвечал: «Я доверяю избранникам нации». С Леридо ладили все: Бретейль, Дюкан, Виар. Он охотно беседовал с ними о роли, сыгранной семидесятипятимиллиметровыми орудиями в Марнской победе, или о красоте классической поэзии. Он обожал литературу; покупал роскошные издания Расина и Корнеля и даже напечатал лет тридцать тому назад статью в провинциальном журнале – «О некоторых погрешностях Стендаля», посвященную разбору «Пармской обители» с точки зрения военной науки.
Свое дело Леридо любил; но война его огорчала хаотичностью – все, что на маневрах было совершенным, искажалось тысячами случайностей. И за три последних месяца он осунулся, постарел. Жаловался на боли. Врач говорил: «печень», но Леридо приписывал болезнь событиям. Все его смущало: фронт был коротким, и он не знал, что делать с частями, приговаривал: «Горе от избытка, вот что…» Люди спали под открытым небом; в ноябре начался грипп. Офицеры побаивались солдат, не проводили учений, а солдаты томились и пьянствовали. Когда Леридо говорили: «Гамелен накапливает тяжелую артиллерию для атаки против линии Зигфрида», – он вздыхал: «У командиров нет револьверов, вот что…»
Он строго следил за распорядком дня в штабе. Все вставали в шесть часов. Полковник Моро принимал рапорты. Майор Леруа читал скучные газеты, стараясь заглянуть в канцелярию, где стучала на машинке Люси. Майор Жизе распекал интендантов. Полковник Жавог изучал карты. А капитан Санже, лысый и мечтательный, вздыхая про себя о парижских кабачках, докладывал генералу: «В Цвинкере два солдата ранены… Против Шестнадцатой дивизии замечено передвижение, немцы подвезли сто восемьдесят шестой полк… Вчера действий авиации противника не замечено… В Танвилле открыли лазарет для венериков…» Генерал, отодвигая пингвина, бормотал: «Вот что!..» За стол садились ровно в двенадцать.
Сегодня подали страсбургский паштет из гусиных печенок. Полковник Моро сказал:
– Дары местных богов.
Генерал вздохнул: врач посадил его на диету. Чтобы утешить себя, он заметил:
– Самое полезное – салат. С возрастом человек становится травоядным существом. Это естественно…
Поспешно проглотив кусок паштета, капитан Санже поддержал:
– Конечно…
Поговорили о том, что Гитлер – вегетарианец. Генерала это удивило; он долго приговаривал: «Вот что… Интересная черта…» Потом майор Леруа стал излагать содержание газетных обзоров.
– В центре внимания Финляндия. Все спрашивают, что будут делать русские.
Генерал оживился:
– Очень интересно! Конечно, они могут начать обходное движение, попытаться выйти к Ботническому заливу, чтобы отрезать Хельсинки от Швеции. Могут предпринять и лобовой удар на линию Маннергейма. Посмотрим, посмотрим… (Война в Финляндии была для него стратегической задачей; она как бы возвращала его к уюту парижского кабинета, и он меланхолично вздохнул.) А что пишут о наших делах?
– Мало. В «Эпок» цензура вырезала две колонки…
– И хорошо сделала. Наверно, статья Кериллиса или Дюкана. Не понимаю, как им позволяют писать!
Полковник Моро был близким другом генерала Пикара; оба ненавидели Дюкана. И полковник сказал:
– Мне пишут из Парижа, что Дюкан собирался сюда. Только его не хватало!..
Генерал, сердясь, всегда облизывал губы. Так он поступил и теперь:
